Маяк среди темноты

Вернуться в деревню, которую он некоторое время назад намеревался уничтожить, было не так просто, как казалось им всем поначалу. Он и не ожидал, что будет легко. Да, Какаши-сенсей, ставший Шестым хокаге, внес огромный вклад в его амнистию, но даже он не мог игнорировать мнение старейшин и других высокопоставленных лиц Конохи. Предательство не забывается, несмотря на его неожиданную помощь в Четвертой Мировой войне шиноби и осознание своих ошибок, что он совершил в прошлом. Людей много, а мнений еще больше. Одни его ненавидели, презирали, обвиняли, фыркали, когда он проходил, шептались, не боясь, что он услышит, и просто делали вид, что наследника клана Учиха не существует, прямо как и его семьи. Другие же восхищались им, перед ним преклонялись, его уважали, ему улыбались и искренне радовались его возвращению. Чужое мнение Саске никогда не волновало, но обвиняющие взгляды вперемешку с восхищенными сбивали с толку и заставляли чувствовать себя не комфортно. Путешествовать по миру вместе с надоедливым, но ставшим уже родным блондином было куда лучше, чем жить в окраинах Конохи и вести полузатворническую жизнь. Они шли без маршрута, обменивались взаимными оскорблениями, пинали под зад попадавшихся на пути разбойников и бандитов и иногда с удивлением узнавали места, в которых выполняли миссии, будучи маленькими. Темы прошлого никогда не соскальзывали с уст обоих шиноби. Планам на будущее так же не было места в их разговорах. В основном, конечно, говорил Наруто – о людях, что встречались ему на миссиях, о впечатлениях, о еде, которой его кормили в той или иной деревне, и о своих былых тренировках. Саске разговор не поддерживал, но слушал внимательно и изредка, когда хотелось тишины, просил блондина заткнуться, на что тот, совсем как раньше, когда не было всей этой запутавшейся канители, поджимал губы и демонстративно отворачивался, громко хмыкнув. Не проходило и пяти минут, как неугомонный Узумаки, который нисколечки не изменился, несмотря на все, что произошло, начинал снова болтать без умолку и хлопать товарища по плечу, что совсем не раздражало Саске, как это было раньше. Успокаивающий и ободряющий жест друга вытаскивал из раздумий, плохих мыслей и жутких воспоминаний прошлого, которому брюнет все же невольно поддавался, позволял обволакивать его темной пеленой и затаскивать в самую трясину ужаса былых времен. Вернуться в Коноху, как это ни странно, было именно его предложением. Наруто с огромными от шока глазами раза три просил Саске повторить его слова, не в силах поверить, что брюнет захотел вернуться в родную деревню. Саске раздраженно дал блондину затрещину и велел пошевеливаться, ведь предстоящий путь займет много времени, а вернуться хотелось до наступления зимы. Своих мотивов другу он так и не объяснил, а сам думал лишь о том, что ему пора возрождать свой клан. В первую очередь – материально. Никаких радостных криков и торжественных салютов не было, когда они вступили в деревню; лишь улыбки нескольких человек, узнавших героев войны, сопровождали их по пути в резиденцию хокаге. Шиноби отчитались перед бывшим сенсеем и практически тут же занялись каждый своим делом: счастливый Наруто, которому Какаши уже на следующий день передал шляпу главы деревни, приступил к делам, а Саске начал возрождение клана с того, что практически в одиночку привел в относительно нормальное состояние несколько домов, ранее принадлежавших его семье. Огромный особняк клана Учиха спустя много месяцев был отстроен заново и теперь служил жилищем для единственного наследника, который все свое время проводил в миссиях и возвращался сюда только для того, чтобы отдохнуть, набраться сил и отправиться на следующее задание. Саске не любил, если кто-то из бывших приятелей вызывался в напарники на миссии или наведывался в гости, но раздражения не показывал. Парень изредка отвечал на вопросы, улыбался лишь уголками губ, старался отмалчиваться и насильно заставлял себя терпеть и оставаться спокойным, если кто-то начинал вторгаться в его личное пространство и докучать вопросами. По большей части такая тактика поведения помогала. Вот только исключения никогда и никого не обходят стороной. Он не помнил, когда конкретно Сакура Харуно появилась на пороге его дома. Он не помнил, что на ней было надето и чем тогда занимался он сам. Он даже не помнил, с какой целью она тогда к нему пришла. Вот только после первого визита девушки очень скоро последовал второй, третий, а уже очень скоро Саске поймал себя на мысли, что обзавелся новым сожителем, потому что Сакура приходила к нему каждую субботу, если он был дома, и практически каждый день, если он уходил на миссию. Девушка ничего не говорила, не вешалась ему на шею, не признавалась в любви и никак не выражала своих чувств. Лишь вежливо улыбалась при встрече, бросала пару дежурных фраз и сразу принималась вылизывать тряпками и моющими средствами его громадный особняк, который всего за один день покрывался слоем пыли. Сакура бесшумно ходила из комнаты в комнату, тихо напевала себе под нос несложный мотив детской песенки и, иногда улыбаясь своим собственным мыслям, с завидным упорством бросалась на не желающие отмываться пятна. Саске поначалу лишь молча недоумевал, не понимая такого порыва бывшей подруги навести порядок в его доме, а затем − постепенно, совсем по чуть-чуть − начал чувствовать все нарастающее раздражение, которое порой накрывало с головой и требовало немедленно обрушиться гневом на особу, что так нагло вламывалась в его личную жизнь. И хоть девушка вела себя тише воды ниже травы, одно ее присутствие изменяло затхлую, пропахшую одиночеством, но ставшую привычной атмосферу в этом месте. Саске ненавидел, когда она, словно по расписанию, приходила к нему по субботам, ненавидел, когда она ненавязчиво улыбалась, когда заученным движением засучивала рукава рубашки и начинала отдраивать грязь на полу, когда весело осматривалась по сторонам, стоя у плиты, когда чуть нахмуривала лоб в размышлениях о том, достаточное ли количество соли положила в суп, и даже когда просто кидала на него мимолетный, по своей сути ничего не значащий взгляд. Саске ненавидел дрянной мотив песенки, что она постоянно напевала, ненавидел ее легкие движения, когда она растерянно касалась пальцами метки на лбу, к которой все еще никак не могла привыкнуть, ненавидел ее шрам на шее, постоянно бросающийся в глаза, ненавидел аромат заботливо приготовленной ею еды и едва витавший в воздухе запах больницы, которым она пропахла насквозь. Учиха, желая дать хоть какой-нибудь выход бурлящим эмоциям, завел себе несколько новых привычек, втайне надеясь, что они спугнут надоевшую бывшую сокомандницу и что очередной ее приход станет наконец последним. Сгустки пропитавшего весь дом запаха перегара вынуждали Сакуру морщиться и зажимать нос руками, раскиданная по лестницам и комнатам одежда вперемешку с найденными в лесу ветками и палками вызывали лишь усталый вздох со стороны девушки, а разлитая по полу вода удостаивалась лишь тихому бурчанию. И не более того. Харуно, не говоря ему и слова, молча принималась оттирать не только родную грязь дома, но и бардак, тщательно сотворенный брюнетом, который лишь сжимал от злости кулаки и сдерживал себя от того, чтобы не наброситься на упорную девушку и не разорвать ее на части. Наруто не понимал причины того, что зачастивший к нему в кабинет друг стал брать задания пачками, но удивления своего не показывал и лишь молча оформлял очередную миссию на брюнета, который к тому времени заслужил уважение и признание всей деревни и стал одним из членов АНБУ. Саске не волновался о тяжести заданий и лишь заботился о количестве – чем больше миссий за раз, тем лучше для него же. Парень месяцами не появлялся в родном доме и оттягивал этот момент с особым усердием, потому что знал: когда бы он ни вернулся, его будет ждать сверкающий чистотой дом, свежеприготовленная еда на плите и витавший в воздухе запах лекарств вперемешку с едва ощутимым ароматом вишни. Наводимые им с особой любовью бардаки своей изначальной цели не достигали, Сакура как ни в чем не бывало мыла огромный дом, а Саске порой ловил себя на мысли, что уже и не знает, зачем намеренно изматывает ее до полусознательного состояния. Темные мешки под изумрудными глазами, появляющиеся от бессонных ночей и трудных будней в госпитале, не мог заметить лишь слепой, руки бывшей напарницы мелко подрагивали, а запах медицинских лекарств и пыли перебивал ее родной аромат вишни. Сама девушка порой забывала снять с себя больничный халат и приходила прямо в нем, а когда осознавала это, то неловко смеялась над самой собой, аккуратно вешала его на стул и в сковывающей движения маечке и черных бриджах приступала к своему занятию. А бардаки все не прекращались и постоянно увеличивались в своих масштабах: намеренно испачканная посуда, разбросанные по полу зубочистки, салфетки и бесчисленные бутылки из-под спиртного, не заправленные постели, перевернутые кресла и стулья, мятые вещи парня и временами побитая посуда не отбивали у Сакуры желания приходить снова и снова, а сам Саске уже и не знал, с какой целью продолжает вести себя так по-детски: то ли чтобы разозлить ее и добиться-таки обиды в усталых изумрудных глазах, то ли чтобы она наоборот каждый раз приходила и наводила порядок в его доме и в запутавшейся душе молодого человека заодно, который, когда она уходила, лишь упрямо бурчал: − Я все равно тут все разбросаю. Сакура на его слова легко пожимала плечами, кротко улыбалась и, усердно делая вид, что нисколько не устала, весело отвечала: − Тогда я приду и все уберу, − после чего, махнув на прощанье, сбегала по ступенькам и выбегала на улицу. И тогда, после ее слов, брюнет начинал задумываться, что произойдет, если однажды она плюнет на него и не придет обычным субботним утром, предпочтя провести свободное время куда с большей пользой. Наверное, дом со скоростью света покроется толстым слоем пыли и погрязнет в грязи, потому что убираться у Саске не было ни времени, ни тем более желания. И вот тогда парень понимал, что не живет в соседстве с тараканами и другими существами лишь благодаря той, что терпела его невыносимый характер и с каждым своим приходом делала атмосферу дома теплее и оживленнее; той, благодаря которой на кухне всегда пахло вкусной едой, отчего непроизвольно текли слюнки; той, из-за которой весь дом пропитался одурманивающим спокойствием, которое проникало в легкие, приносило огромное облегчение и заставляло на секунду представить, что не было этой высасывающей все хорошее из его души тьмы. А она все приходила и кардинально меняла его жизнь. Саске ее привязанности к нему и бьющего ключом самопожертвования не понимал и продолжал отталкивать от себя посредством жутких бардаков в доме или порой соскальзывающих с губ грубых слов, пока однажды, устав от витавшего между ними напряжения и колебаний в собственной душе, не притянул к себе девушку за плечи и не выплюнул вопросы, так долго мучившие его: − Почему ты продолжаешь это делать?! Ты не устала каждый раз приходить и делать вид, будто все нормально? Как ты вообще меня терпишь – жуткого, угрюмого, упрямого и нелюдимого шиноби-алкоголика?! Распахнутые от неожиданности глаза цвета сочной травы выражали полнейший шок от его слов и действий, а пальчики на автомате вцепились в его предплечья. Сакура моргнула и, обдумав его слова, тихо пробормотала, уставившись взглядом в бьющую синюю жилку на его шее: − Я и не терплю тебя вовсе. Саске растерянно заморгал, а Харуно, поняв, что нужно пояснить, несмело подняла голову и встретилась с его недоуменным взглядом темных глаз: − Я тебя не терплю. Я тебя принимаю… И все. Девушка аккуратно отстранилась и, продолжив напевать себе под нос песенку, слова которой он знал уже наизусть, направилась на второй этаж, где пыли по непонятным причинам было особенно много. А Саске лишь смотрел ей вслед и практически физически чувствовал, что она уходит и вот прямо сейчас забирает с собой, вытягивает женскими, но невероятно сильными руками последние остатки тьмы из его прожженной души, которая металась туда-сюда и не находила себе места, словно запертая в клетке птица, жаждущая свободы. И лишь через пару лет, когда он научится дышать полной грудью, когда кошмары прошлого не будут мучить по ночам и будить его в холодном поту, когда жизнь более или менее устаканится, когда он научится искренне улыбаться, когда поймет, что алкоголь не может спасти от пережитого ужаса, и когда осознает, наконец, что является чертовски счастливым человеком, − только тогда молодой наследник клана Учиха прижмет к своей груди розоволосую девушку и, зарывшись в ее мягкие волосы и зажмурив глаза, поблагодарит за то, что она никогда не отдавала его на растерзание темноте; за то, что всего одним легким касанием руки возвращала из кошмарного омута воспоминаний; всего одной легкой улыбкой поднимала настроение и всего одним мимолетным взглядом, без всяких никчемно-бесполезных слов говорила ему, что все хорошо. Что бояться больше нечего. Что она будет рядом, если все вдруг рухнет и пойдет ко дну. Что не даст ему сорваться, не даст утонуть в порой обволакивающем его равнодушии или истлеть в горящем с самого рождения внутри его души пламени. Что она всегда будет его личным маяком, который будет освещать ему путь и не позволит свернуть с намеченного пути. Что будет любить его и дарить его жизни смысл.