Кенни всё понимает

Кенни подкидывает сухую ветку в костёр, и огонь на мгновение взмывает фейерверком искр вверх. Глухой треск монотонно звучит и разливается по пустынной поляне в кругу густых деревьев. Всё молчит. Даже стоны бродячих не доносятся протяжным эхом издалека. Кенни думает. Меловая луна постепенно сменяет предзакатное солнце, погрузив всё в угольную темноту. Не прошло ещё и недели, как группа ушла из Саванны. Никто не говорит о произошедшем, но по глазам, тусклым, постоянно слезящимся, с полуопущенными веками, понятны мысли, клубящиеся в головах. После смерти семьи Кенни ожесточился и стал угрюмее. Его не волновали окружающие его люди, он полностью сосредоточился на своей потере, закрылся в себе и ограничил доступ чувств и эмоций к сердцу: как только ощутил на себе всю силу одной утраты, остальные будут казаться ещё нестерпимее. Но просьбу, последнюю просьбу, как не смог её окрестить в тот момент Кенни, он помнит. — Мужик, ты ведь понимаешь, что всё может закончиться не очень хорошо... для меня? — Мы сделали всё, чтобы это предотвратить — это не случится. — И всё же. Когда Клем будет с вами... — Присмотрю. Это даже не обсуждается. Ещё тогда Кенни решил, что это обещание станет искуплением того, что он не уберёг свою семью. Для этой малышки, пережившей столько горя, потерявшей всю семью, он станет щитом и мечом. Кенни смотрит на ленты огня. Тусклые блики бегают по уставшим лицам спящих. Веки Кристы слегка подрагивают, губы кривятся. Сегодня она узнала, что беременна. Теперь ей предстоит нести ответственность не только за свою жизнь, но и за другую, чистую, невинную. Омид прижимается к спине Кристы и утыкается лицом ей в шею, теряясь в распущенных волосах, как в сетях. Криста чувствует тепло и успокаивается, лицо светлеет. Кенни дежурит первым. Просто потому, что не может уснуть, не может закрыть глаза и наконец понять, что потеря невозобновима. Он до конца верил, что Ли, этот сильный, до чёртиков правильный мужик будет жить, что они успели предотвратить распространение заразы. Но нет, они не успели, а Ли смог сделать то, что обязан был сделать, – спас Клементину. Кенни будто повинуется мыслям и, сам того не желая, смотрит на Клем. Глядит на неё не моргая, до слёз, до тёмных кругов перед глазами. Сколько же эта кроха испытала. Клементина вцепляется грязными пальцами в перепачканную кровью кепку. Она дёргается, как и Криста, крутит головой во сне, будто отбивается от чего-то. Раздаются всхлипы. Кенни с трудом поднимается с остывшей земли и приближается к девочке. Отросшие волосы прилипают к потным лбу и вискам, по рукам проходит заметная дрожь. Кенни кладёт руку на хрупкое плечико Клем, и она приоткрывает глаза, тяжело дыша. — Снится что-то плохое? — шёпотом спрашивает Кенни и гладит Клементину по горячей голове. — Снится страшное: ты умер, — сонным, будто в полубреду, голосом отвечает Клем и дышит чуть ровнее, почувствовав тёплую ладонь на себе. — Тебя... тебя укусили, — на выдохе произносит она. — Хорошо, что только сон. Кенни кивает; привстав, снимает с себя куртку и накрывает ею Клементину, такую беззащитную и обессиленную. Подтыкивает края под неё, чтобы не дуло, как всегда делал Даку. Из груди вырывается поток воздуха, превращаясь на морозе в белёсый полупрозрачный пар. Кенни ёжится, а Клементина блаженно закрывает глаза. — Спасибо, Ли, — успевает тихо-тихо сказать девочка и засыпает. И Кенни всё понимает. — Добрых снов, милая. Он встаёт и садится на прежнее место у костра. Искры прыгают и исполняют свой танец. Кенни не уснёт ни сегодня, ни завтра, но подарит эту возможность Клементине, девочке, так много вобравшей от Ли. И будь Кенни трижды проклят, если не поможет ей.