Королевство абсурда

Епифанцев прикрыл глаза, судорожно стиснув зубы. — Зеленый слоник в наш оркестр пришел, Зеленый слоник наш трубу принес, Когда ребята уходили-и, Зеленый слоник на трубе играл... На соседней полке, захлебываясь, пел Пахом. Епифанцев лежал, подложив под щеку ладони, не видя новоявленного певца, но отчетливо ощущая колебания в воздухе от размашистых движений руками. Епифанцеву определенно не нравилась эта ситуация, этот Пахом, эти истории, одна охуительней другой, этот охранник со своим сортиром, который непременно нужно чистить вилкой, эта ебаная армия, эта, в конце концов, сраная жизнь. Епифанцев просто устал. Устал и хотел спать. Хотел спать в удобной кровати и без воющего жирного мудака под ухом. Он вздохнул и медленно перевернулся с бока на спину. — Ну, такая песня, просто... Я тебе ее исполнить хотел, понимаешь? — На слове "тебе" Пахом едва ощутимо докоснулся пальцами до щеки Епифанцева. Тот вздрогнул и резко сел, немного удивившись своей реакции. Ему просто противно, да. "Мне просто противно", - повторил про себя Епифанцев, чувствуя, что немного полегчало, и, махнув рукой куда-то в сторону источника своих проблем, сдавленно прошептал: — Чшшш... — Нет, я просто говорю, что... Епифанцев устал. — Все, давай, спать ложись. Ложись спать. — Ну перед сном… — Я тебя прошу не надо, не надо песен, я тебя прошу… — Ну хорошо, брат, братишка… Блядь, как же он бесит. — Блядь, успокойся, — Епифанцев старался сохранять лицо в преддверии пиздеца. Они стояли в яме, отпизженный Пахом, затыкавший своим грузным телом все ограниченное свободное пространство, покрылся крупной дрожью и нервно нес нечленораздельную хуйню. Епифанцеву теперь уже абсолютно не нравилась эта ситуация.  — Расслабься, — Епифанцев заметил, что прижимающийся к нему Пахом совсем не вызывает отвращения. И говно не вызывает. И истории про малафью. И даже на какое-то незначительное мгновение ему показалось, что он проникся симпатией к этому говноеду. — ... и кто был командиром Северного соединения..? — слова словно прорезались сквозь воздух, который вдруг стал ватным, душным и немного липким. Епифанцев устал. Он ощущал свое бессилие, бессмысленность и абсурд, творящиеся вокруг, каждой клеткой своего тела. Ему было стыдно за всех — Пахома, командира, охранника, армию, родину.  — Чапаев, — случайное имя, случайный ответ на дурацкий вопрос. Из него выжимали все соки. Епифанцев расплакался. Он плакал от стыда, жалости к себе и всей своей жизни. Он внезапно осознал, что вся его жизнь уходила в никуда, что он только и делал, что чистил говно да слушал старших — неважно, по званию ли, или по положению в обществе. Хуевые перспективы. Епифанцеву хотелось есть. Очень сильно. При мысли о единственной в камере тарелке, сейчас измазанной говном, он только усмехнулся. Абсолютно никакого отвращения. Полная апатия. — А ты, блядь, жрать хочешь? — командир хватает его за воротник, а Епифанцеву кажется, что с него сдирают кожу одним только вопросом. — Даа-а... — Хуй, блядь, будешь сосать? — апатия сменяется некоторым беспокойством, провоцирующим агрессию. — Я не хуесос, я не буду хуй сосать. Пусть этот говноед сосет, — главное вовремя перевести стрелки на другого. Епифанцев тихо злорадствует про себя, и только секундой позже осознает, что ему придется на это смотреть с самого наилучшего ракурса, а, может быть, и принимать участие. Когда Пахом берет в рот полувставший член командира, Епифанцев нервно сглатывает слюну и ощущает небольшой укол ревности, но тут же одергивает себя. Пахом неуклюже двигает головой туда-сюда, постоянно задевая локтем Епифанцева. Последнему почему-то очень начинает нравиться ситуация, впервые за несколько часов этого безумия во главе с этим окончательно и бесповоротно поехавшим говноедом и, как оказалось, пидорасом и хуесосом. Да, блядь, ему нравится, как Пахом отсасывает, захлебываясь в слюнях и задыхаясь. Кажется, Епифанцев сходит с ума. Он насаживает голову Пахома как голову заправской шлюхи на кол командира и усмехается. Точно поехавший. О, этот неловкий момент, когда ты выебал своего командира, обмазавшись его же кровью. Осознание приходит совершенно внезапно, неожиданно и вообще вдруг. Теперь Епифанцев — король абсурда, вместе на троне со своей королевой-Пахомом, он Зеленый Слоник этого цирка уродов с погонами, он кровавая Мэри из чистого спирта с примесью перца и каплей кетчупа этого места. И это ужасно. Ужасней всего то, что он только что обнимал свою королеву и подарил ей поистине королевский дар — трофейную трахею командира. И Епифанцев не выдерживает. Откуда-то со стороны он видит, как Пахом чистит ему ноги и плачет. Сердце Епифанцева наполнено щемящей нежностью, и он тоже плачет в унисон со своей королевой, оставшейся на земле. Он свидетель. И больше всего Епифанцев жалеет, что Пахом не будет присутствовать на параде, где он, король Епифанцев Первый будет гордо вышагивать в своей царской мантии, а рядом на белом коне в своем новом обмундировании будет скакать охранник-полковник; что Пахом не увидит великолепнейшего Небесного бала, где никого не заставляют чистить вилкой говно и сосать хуи, и салюта в честь него, королевы абсурда Пахома.