Галоперидол

Будильник противно запищал, подпрыгивая от нетерпения разбудить своего владельца. Альфред не глядя положил на него ладонь, выключая и сладко потягиваясь. – Если ты сейчас не встанешь, Мэтт прикончит все оладьи, – послышался за дверью голос старшего брата, Артура. – О, господи… Иду я, иду… – пробормотал в подушку Альфред, с великим трудом встал с постели и на полусогнутых отправился в ванную. Жить в одном доме с двумя братьями – это вечное состязание на тему «кто первый встал, того и тапки». В данном случае оладьи. Альфред прихватил приготовленную еще с вечера одежду и отправился в ванную, чтобы через полчаса появиться на кухне в меру освеженным после сна, в джинсах и рубашке в красную клетку. За столом была, в общем-то, традиционная для их семьи атмосфера: младший брат Мэттью, страстный фанат хоккея (кстати, все еще в пижаме), с поразительной скоростью уничтожал оладьи, обмакивая их в мед. При этом в одной руке у него был надкусанный оладушек, в другой мобильный телефон с результатами матчей, которые он пропустил за ночь. Старший брат Артур обретался с другого края стола; он листал свежий выпуск журнала «Стивен» с таким лицом, будто сверлил стену перфоратором. Его не устраивали утренние новости, душа желала чего-то глобальнее. – Всем доброе утро, всех люблю, я побежал! – Альфред схватил один оладушек, взял висевший в прихожей рюкзак и выскочил из дома. – Сумасшедший! Поел бы хоть! – донесся из-за закрывшейся двери голос Артура. Альфред с братьями жил в небольшом двухэтажном доме недавно построенного квартала в Бруклине. Из минусов этого квартала было, пожалуй, неблизкое расположение остановки автобуса и станции метро. Поэтому из дома он всегда выбегал пулей и заранее. Итак, Альфред Франклин Джонс. Молодой специалист в области психиатрии и наркологии, он работал в одном из множества отделений большой клиники Revival Center. Это был долгий путь в медицину. Учеба в колледже, учеба в университете, учеба в ординатуре, и вот год назад он наконец-то получил долгожданную шапочку выпускника и диплом. – Доктор, вы опоздали, – встретила его медсестра, когда он, запыхавшийся и вспотевший, вбежал в отделение. Она стояла на посту и раскладывала таблетки по фамилиям пациентов. – Софья, принеси список пациентов мне на стол, поступивших и выписавшихся, – протараторил Джонс, хватая с поста медсестры ключи от кабинета. – И позови доктора Бонфуа. В своем маленьком кабинете Альфред смог перевести дух, открыл шкаф и выудил из его недр белый халат с засученными рукавами и красного цвета фонендоскоп. – Мой дорогой, ты здесь! – дверь кабинета открылась и в помещение степенно вплыл сменщик Альфреда. Доктор Франциск Бонфуа, француз по призванию, а не по нации, мог вскружить голову всей женской (и не только) половине коллектива больницы. Белокурый блондин с отточенным мастерством этикета, Франциск пользовался привилегиями и получал результаты анализов своих пациентов вдвое быстрее других врачей. Секрет прост: принести цветы лаборанткам, упаковку кофе функциональному диагносту или шоколадку рентгенологу. Он был обворожителен, хоть Альфред и считал, что ему не шла глупая жидкая бороденка. Альфред застегнул халат, перекинул через шею фонендоскоп и осмотрел себя в зеркале. Из-под засученных рукавов халата чуть выглядывали рукава красной рубашки, что добавляло в его внешность лишнего раздолбайства. Франциск сел в кресло возле окна и раскрыл кожаную папку. – Пока ты прихорашиваешься, рассказываю последние новости. Пока Альфред расписывался в журналах дежурства, он внимательно слушал коллегу. Кто-то перестал видеть тараканов на стенах, кого-то ночью стошнило, кого-то перевели в отделение хирургии к доктору Хансену с неясными болями в животе. Новых поступлений в отделение не было. – Чем ты занят завтра? – задумчиво спросил Франциск, вертя пальцами ручку. – Могу наведаться в гости? – Сплю после суточного дежурства. Но приходи, Артур будет рад тебя видеть. – Я вечером позвоню, – проворковал француз и покинул кабинет, оставив после себя тонкий аромат парфюма. Отделение состояло из еще двух отделений поменьше. Правое крыло – для больных с легким и умеренным течением душевных болезней. Эти палаты были обустроены как комнаты, украшены чистыми, выглаженными шторами, красочными картинами, а кровати застелены покрывалами. Здесь лечились пациенты «вне приступа», тихие и безобидные. Левое крыло – отделение «буйных». Палаты были такие же чистые и выкрашенные светлой краской, но без штор и картин, с чугунными решетками на окнах - дань безопасности, чтобы больной не смог себе навредить. С краев кровати свисали мягкие манжеты-фиксаторы, которыми сдерживали разбушевавшихся больных. Разбушевавшееся же сознание успокаивали препаратами особой группы, вводя пациента в нирвану. И так до тех пор, пока пациент не переставал кидаться на всякого мимо проходящего и отправлялся в "тихие палаты" с картинами и телевизором. – Всем доброе утро! Кто сегодня хорошо себя вел – получит конфету, – Альфред зашел в первую палату первой части отделения. Здесь стояли шесть кроватей. Бывшие суицидники, шизофреники, пожилые с деменцией*, алкоголики после делирия*... К нему перемежающейся походкой подошел сухопарый старичок и молча протянул узкую ладонь. От него веяло резким запахом мочи. – Генри? Огромные, грустные глаза. Пустой взгляд, съеденный старческим слабоумием. Пришлось отдавать конфету, под таким взглядом никто не устоит. Генри, получив обещанное, тихо залез на кровать. Деда привезли родственники, как только старик начал общаться с давно умершей дочерью, видеть несуществующих собак и отказываться от еды, считая, что вся его еда отравлена. Лечение шло ему на пользу, Генри перестал везде встречать собак и брал тарелки с едой у медсестер. Кроме огромных глаз Джонса сегодня ожидали побочные действия лечения. Рвота от препаратов и грязные памперсы. Выдранный из вены катетер и рассказы об инопланетных кораблях. Кто-то громко плакал оттого, что получил чуть меньше каши, чем обычно. Медицинские сестры, эти вечные деятельницы благих дел, успокаивали пациентов, раскрашивали вместе с ними картинки, разговаривали, периодически сновали между палатами, разнося в лотках лекарства и штативы с капельницами. Жизнь в правом крыле отделения текла рекой и была худо-бедно налажена. Река прерывалась в левом крыле. Туда доктор Альфред ходил в сопровождении двух санитаров. Сегодня в отделении лежал только один пациент, алкоголик со стажем, поймавший галлюцинации в виде летающих рыб с радужными хвостами. Пару дней назад алкоголик буйствовал, бросаясь на любого, кто к нему дерзнул бы подойти, но сейчас он уже оправился от видений и спокойно лежал на постели, готовый к переводу в правое крыло. Обход закончился, и Альфред, насвистывая под нос, отправился делать основную врачебную работу - корректировать назначения, заполнять истории болезней, печатать информацию о лечении пациентов для страховых компаний. В обеденный перерыв он спустился на первый этаж, в отделение реанимации и интенсивной терапии. Сюда привозили людей, требующих незамедлительного медицинского вмешательства. Перерезанные вены с большой кровопотерей, травматические комы, кататравму*, передозировку лекарствами, Здесь работал, силой знаний вытаскивая людей с того света, доктор Антонио Карьедо. Горячий, как солнце над Испанией, темпераментный и неунывающий, как будто бы и сам иногда покуривал где-то в уголке. – А-а-а, Альфред, добрый день! – Антонио вышел в коридор, снимая с рук перчатки. В отличие от Альфреда испанец носил синий медицинский костюм и пренебрегал халатом. – Твоих пациентов у меня сегодня вроде нет. – Мое отделение вообще в последнее время пустует, – Альфред осмотрелся. Каждая палата отделения Карьедо была хорошо видна изнутри. Стены, выходящие в общий коридор, были стеклянными. Можно без труда разглядывать всех пациентов, подключенных к аппаратам. Правда, один пациент все же выбивался из общей массы. Лежал на каталке возле стены, неподвижно, словно истукан. Конечности привязаны, под грудь тоже продета веревка. – А это что? – Это? – Антонио широко улыбнулся и подошел к каталке. – Это отравление семенами дурмана. – Давно не видел отравление дурманом, – пробормотал Альфред, разглядывая прозрачную трубку капельницы, по которой лилась прозрачная жидкость. – Что это? Прозерин? – Конечно. Веселимся, как можем. Переучись на реаниматолога, через пару лет будем вместе прозерин капать. – Антонио, друг мой, я не могу оставить своих больных на попечение Франциска, – и оба тихо рассмеялись. *** Альфред сидел в кабинете со включенным настольным светильником. Вечер вступил в свои права, но зажигать яркую люстру не хотелось. Под мягким, желтоватым светом ночника было очень уютно писать назначения. Пациенты, все получившие терапию на ночь, дремали, убаюканные стучащим в окна больницы ливнем. Вдруг раздался треск селектора под потолком кабинета. – Доктор Джонс, срочно спуститесь в приемное отделение, – послышался голос медсестры приемного отделения. Поступление в отделение? Консультация? Или медсестре зачем-то понадобился дозиметр, который он уволок из приемника пару недель назад? Альфред вышел из кабинета и направился к лифту. Интересно. В большом окне приемного отделения возле ворот в темноте вырисовывался силуэт машины скорой помощи с красными маяками на крыше. Значит, все-таки поступление. Альфред остановился напротив двери в следующий коридор, поправил воротник халата и толкнул створку, входя внутрь смотрового кабинета. В кабинете стояли два парамедика со «скорой». Светоотражающие полосы на черной форме тускло мерцали от дежурного света потолочных ламп. Рядом за столом сидела всклокоченная медсестра, видимо, еще пять минут назад сладко дремала на диванчике. У стены обнаружился доктор Людвиг Мюллер, заведующий наркологическим отделением. Как всегда серьезен, он сложил руки на груди и смотрел на пол. На холодном кафельном полу лежал лицом вниз молодой парень лет двадцати и мелко подрагивал. – Рассказывайте, – Альфред повернулся к парамедикам. – Нашли возле моста на улице Норва, хотел спрыгнуть. Вызвали прохожие, с их слов кричал, что не хочет жить, что ему надоели «демоны», рвал на себе одежду. Потом вдруг упал на землю, начались судороги с потерей сознания. А потом он словно… э-э-э… остекленел, что ли. Документов при себе не было, давление 100/60, сахар крови 4.6 ммоль, кардиограмму не снимали. Альфред присел на корточки перед лежащим телом. – Давай, друг, переворачивайся, – едва он коснулся плеча, как по телу больного словно прошла рябь. Пациент выгнулся дугой и забился в судорогах, непроизвольно поворачиваясь на спину и широко раскрывая глаза. Альфред в один момент набрал в шприц лекарство из коробочки, поданной сообразительной медсестрой, и проткнул иглой предплечье. Пациент через несколько секунд обмяк и перестал двигаться. – Хорошо, я возьму его в свое отделение, – пробормотал Джонс. На локтевых сгибах он рассмотрел множество следов от игл. Ясно, наркоман со стажем. Парень приоткрыл глаза и мутным взглядом посмотрел на доктора, склонившегося над ним. Альфред мог поклясться, что прежде никогда не встречал подобных глаз. Сиреневого цвета, они словно бы смотрели сквозь него, и никак не могли сфокусироваться на его лице. Альфред встал коленями на пол и приложил к груди пациента стетоскоп, прослушивая сердцебиение. – Мари, отпусти «скорую». Везите каталку, я забираю его к себе. – Не так быстро, – вдруг подал голос Мюллер. – Это мой пациент, я его принимаю. Повисло молчание, только пострадавший прерывисто дышал. – Наркозависимость по моей части, Джонс. Вы не нарколог, а психиатр. – Доктор Джонс, – процедил сквозь зубы Альфред, а парень на полу снова выдал серию судорог, колотясь и начиная биться под ногами докторов. ______ – Иди сюда… Иди ко мне, я обниму тебя… Иван открыл глаза и вскочил на ноги. Он находился посреди открытого широкого луга. Каждая травинка была алого цвета. Казалось, что он стоит посреди моря крови. – Я больше не хочу играть в ваши игры! – закричал он. Как всегда в ответ услышал лишь тихий смех с ноткой издевки. Он побрел в сторону полуразваленного храма. Его некогда золотые купола переливались в лучах закатного солнца. Кроны деревьев, растущих возле храма, пылали все тем же алым цветом. Здесь только небо, малиново-желтое от заката, казалось правдоподобным. В нескольких шагах от него вдруг возник черный силуэт, сформировавшийся в существо, похожее на человека. Вот только голова была козлиная. Маленькие рожки закручивались в спираль, глаза полыхали адским огнем. – Дай дотронуться до тебя… – прошептал демон. Иван закричал и ринулся вперед. Повсюду вспыхивали огоньки телепортации, из них выходили новые демоны. С уродливыми козлиными мордами, когтистыми руками, поросшими темной шерстью, они гнались за ним, желая полакомиться его душой. Они были очень голодны, а искушение слишком велико… Иван бежал по длинной каменной лестнице храма, перепрыгивая через ступеньки. Это была святая намоленная земля, но твари, созданные самой Тьмой, не боялись, и карабкались за душой, которая звала их с удвоенной силой. Толкаясь и рыча от собственной жадности, распространяя зловоние, демоны соревновались за лучший кусочек. – Так вот что на самом деле означает спасение души, – пробормотал Иван, врываясь в храм. На стенах, бывших когда-то светло-желтого оттенка, висели выцветшие иконы. Суровые лики святых, съеденные временем, смотрели на перепуганного Ивана, а он, не в силах бежать дальше, развернулся ко входу в храм. – Что, твари?! Жжется святая земля? – крикнул он, хватая с пыльного стола священника кадило. Демоны столпились у входа, однако войти внутрь не решались, лишь вытягивали дрожащие от нетерпения руки с липкими пальцами. Иван стоял прямо под куполом, держа кадило. – Твоя грешная душа зовет нас, Брагинский, – сказал один из чудовищ. Толпа козлорогих двинулась внутрь, страшно воя в предвкушении. Иван выронил бесполезное кадило (в нем не было и капли ладана, отпугивающего нечисть) и побежал к ветхой винтовой лестнице, которая вела к колоколам. Лестница трещала под его ногами, распространяя вокруг себя облака мелких щепок и пыли, с трудом выдерживая вес Брагинского. Там наверху для него был последний шанс на спасение. – Прощайте, мрази… – пробормотал он, дергая за толстый канат. Тяжелый литой колокол затрещал и только затем издал глубокий звон. Затем еще и еще. Следом зазвенели колокола поменьше, переливаясь тонким звоном, сливаясь в одну гамму с главным колоколом. Демоны внизу стонали и исчезали короткими синими вспышками, оставляя после себя неприятный аромат жженых покрышек. Храм пел колоколами, будя давно заснувшие стены. Иван бросил канат и обессиленно сполз на деревянный помост. Перед тем, как потерять сознание, он увидел развевающуюся на сухом ветру голубую ленту, привязанную к канату… ______ Иван открыл глаза и облизал пересохшие губы. Попробовал подняться и с удивлением обнаружил, что накрепко привязан какими-то манжетами к кровати. Он осмотрелся. Светлые стены, резная решетка на окне, низкий потолок; ощущение, что потолок сейчас свалится и придавит всем своим весом. – Эй, есть тут кто? – закричал Брагинский и попробовал дернуться. Манжеты на запястьях держали его намертво. – Чего орешь? – железная дверь приоткрылась, в палату заглянул заспанный санитар. – Не ори, ночь на дворе. – Позовите доктора, – он помнил отрывки разговора докторов в приемном отделении. Доктор, пришедший первым на осмотр, чем-то напоминал армейского командира. С холодным взглядом глаз цвета синей стали, широкоплечий, с прямой спиной. Доверия он не внушал, скорее вызывал желание сбежать куда подальше. Другой был менее отталкивающим. Блондин со смешным, торчащим надо лбом хохолком… И глаза за стеклами очков… Небесного цвета, как та самая лента, которая всегда является в конце его грез и видений. Как на колокольном канате в этот раз. Или на шее тигра в прошлом видении. Эта лента была чем-то вроде знака о завершении мучительных путешествий. Дверь снова приоткрылась. В палату зашел тот самый доктор с хохолком. Одна рука почему-то была подвязана косынкой из бинта. Поставил рядом с кроватью стул, сел и положил на колени папку. В дверном проеме мелькнул санитар. – Доктор… – голова кружилась, а во рту разгоралась Сахара. – Сейчас медсестра принесет воды, – тут же, как по мановению волшебной палочки, появилась сестра. С маленькой ложечки она напоила новоприбывшего пациента. Руки ему так и не развязали. – Итак… Ты ничего не помнишь? – Просто скажи, что я делал. – Сначала бился в судорогах. Затем накинулся на меня, свалил на пол. Пока бежали санитары, успешно вывихнул мне плечо и приложил затылком об пол. Иван закрыл глаза, вздохнув. – Итак, ты помнишь, что именно… – Мистер… Мистер… – пациент прищурился, пытаясь прочитать буквы на бейджике. – Джонс… – Доктор, – поправил Ал. – Доктор Джонс. Простите, я не помню, как напал. – У тебя интересный акцент. Откуда? Иван снова облизал губы и прикрыл глаза. Видимо, ему вкатили лошадиную дозу релаксантов. Разговаривать было трудно. – Меня зовут Иван Александрович Брагинский. Мне 25 лет. Я приехал из России в поисках лучшей жизни. Здесь я жил у старухи, которой платил за комнату. По профессии – инженер-ядерщик, в своей стране работал на атомном заводе, но здесь не сложилось, работаю плотником и слесарем в городском архиве. – Я знаю, что у тебя есть наркозависимость. Что недавно колол? Героин? Метадон? Первитин? Иван хрипло рассмеялся, открывая блестящие глаза. – Почем опиум для народа? Да, героин. Два года сидел, потом слез. Через полгода началось это… Альфред внимательного его слушал, стараясь не упустить ни одной подробности. – Доктор, это как… сон, да. Это похоже на сон. Каждый раз разный. Сегодня я хотел сброситься с моста, потому что… Я устал. Я не могу больше. Я хочу умереть и прекратить мучения. Он снова закрыл глаза. Язык отказывался подчиняться. Альфред отложил папку в сторону и ласково провел ладонью по светлым, грязным волосам. Иван, давно отвыкший от любого вида ласки, вздрогнул, открыв один глаз. – Я вытащу тебя, – голубые глаза блестели в полумраке палаты. – Скажи, твои сны… Когда ты в них, ты понимаешь, что все это нереально? – Да, – одними губами прошептал Брагинский. – Почему так плохо? Что вы мне вкололи? – Сейчас ты заснешь. Ненадолго, сон тебе необходим по жизненным показаниям, а я пойду возьму с полки в процедурном кабинете твое спасение, – Альфред взял папку и тихо вышел из палаты. Иван с мучением провалился в тревожный, поверхностный сон.