Надежды на будущее

Покои были полны тенями, как созревшее яблоко — сладким соком. Тени мягко перемещались по роскошным коврам, не оставляя следов и не производя звуков, но недвусмысленно давая знать о своём существовании. Все светильники давно уже были погашены, согласно воле обитателей роскошных покоев. Лишь ярко горел камин, зажжённый руками одного из них, бросая кругом багряные отблески, но почти не давая тепла. А может быть, это старость заставляла сильнее кутаться в толстую шерстяную накидку — его, повелителя жаркого пламени! — и сильнее прижимать к себе супругу, опасаясь, что она замёрзнет или простудится. По тёмному меху, элегантно лежащему на её плечах, скользили красноватые отблески. Они отражались в тёмном янтаре ласкового взгляда, зажигая в них загадочные огоньки, и Азулон с удовольствием вглядывался в тьму чужих зрачков, зная, что найдёт там тепло и искреннюю, нежную ласку. Иногда, ловя его взгляд, Айла — эта царственная, властная женщина, у которой не за горами восьмидесятилетний юбилей — смеялась и, словно та девчушка пятнадцати лет, которой она вошла когда-то под своды царского дворца, прикрывала ресницы или закрывала лицо круглым веером, глядя поверх белых и алых перьев смеющимся взглядом, полной дразнящей ласки. Улыбаясь, он мягко, но настойчиво отводил её руку и долго и крепко целовал в губы, и в эти мгновения под мехами сразу же становилось теплее. Разорвав очередной поцелуй, Айла шутливо толкнула его в плечо кулачком: — Ва-аше величество, вам ведь уже даже не полсотни... — засмеялась ласково и тепло, прижимаясь головкой к его груди. — Уже седой весь... — дразнящие нотки исчезли из хрипловатого, но по-прежнему нежного голоса, сменившись лёгкой, задумчивой грустью. Айла пропустила сквозь пальцы белоснежную прядь его волос — она засверкала в огненных отсветах, как настоящее серебро. Раньше его волосы были гуще... зато теперь сделались мягче и шелковистей, должно быть, ей приятно до них дотрагиваться. Азулон ностальгически улыбнулся, вспоминая роскошную чёрную шевелюру, спускающуюся до середины спины, тяжёлые прямые пряди... Айла — он знал это — закрашивает седину и до сих пор щеголяет угольно-чёрной живой массой, лишь в некоторых местах прорезанной пепельно-серым клинком. Лорд Огня не раз говорил, что она нравилась бы ему любой, даже с абсолютно седыми волосами. Айла благодарила и отшучивалась: «Наши подданные не настолько галантны, дорогой». Старику оставалось только развести руками: ну, не запрещать же ей. Азулон было прикрыл глаза, подставив голову под ласкающие прикосновения родных рук, но блаженная пустота разума и спокойствие продлились недолго. В очередной раз мягко пропуская его волосы сквозь пальцы, Айла тихо произнесла: — Азулон... могу я спросить? Старик ответил, не открывая глаз, но неуловимо напрягаясь в ожидании вопроса: — Конечно. — Когда ты был на войне... ты часто писал письма, но они всегда были очень короткими. «Здоров. Жив. Люблю», — он знал, что она улыбалась, произнося это слово. — Неужели тебе больше нечего было мне сказать? Или ты не доверял мне?.. Азулон почти неслышно вздохнул и всё же раскрыл глаза. Мягким движением взял в ладони её небольшую руку с короткими пальчиками и острыми ногтями. Тихонько погладил костяшки, помня, что они часто болят от обилия письменной работы... Взгляд его был полон теней и усталости. — О чём ты хотела там прочитать, милая? — он смотрел на Айлу, он видел Айлу: её по-прежнему нежные губы, вздёрнутый нос, который так высмеивали в начале их брака и так превозносят сейчас, густые ресницы, окаймляющие её глаза, красивые брови вразлёт... но так же он видел и другое, то, чего хотел бы не видеть никогда; то, что каждый день видит сейчас его сын и, вероятно, будут видеть внуки; то, что порой приходило к нему во снах; то, о чём он рассказывал ей сейчас голосом, полным тихой печалью. — О том, как кровь пропитывает траву, и она деревенеет на морозе? Или о том, как плоть дымится от ожогов? Они трескаются и истекают сукровицей... — он мягко дотронулся до её щеки, прося прощения за омерзительную подробность, далеко не самую омерзительную из тех, что он видел за эти годы. — Там не было ничего, о чем я бы хотел тебе рассказать. Были поветрия цинги, грязные мужчины, не мывшиеся неделями, повязки, пропитанные кровью. Все эти годы... — взгляд старика сделался отрешённым. — Все эти годы. Айла тихонько сжала руки теснее, показывая, что она здесь, и он — тоже здесь, в настоящем времени, с ней. Не стоит на палубе корабля под шквальным ветром, сапоги не скользят по скользкой от крови палубе... морские сражения жестоки. Любые сражения жестоки, но на морских вся жестокость и боль сконцентрирована на нескольких десятках метров корабельной палубы, и от неё не сбежать. Именно в морских сражениях Азулон заработал себе славу великого полководца. Именно они заставляли его порой просыпаться в холодном поту. Всё своё правление Азулон старался делить себя и своё время надвое. Часть времени он проводил в сражениях: армия должна видеть, что их предводитель стоит во главе, вдохновляя и направляя, а не отсиживается за стенами дворца в роскоши и безделье, которое казалось таковым лишь до первой проверки. Часть — жил во дворце, занимаясь внутренней политикой и проводя время с семьёй. Те годы, что Азулон проводил в походных шатрах, Айла правила страной самостоятельно. Они с супругом вели постоянную бесперебойную корреспонденцию: Азулон хотел быть в курсе всех дел и помогал ей принимать решения в сложных вопросах. Айла была проницательна и умна, она, словно умелый кукловод с проворными пальцами, управляла дворцовой жизнью, приближая к себе нужных людей, отдаляя неугодных и убирая опасных. Её стараниями положение царского рода, значительно пошатнувшееся в последние годы жизни Созина, так и не сумевшего восстановить свою репутацию после разгромного поражения на Северном Полюсе, укрепилось до непререкаемого авторитета и всеобщего поклонения. Её считали милосердной и благодетельной, Азулона — справедливым и всемогущим. Сам же Лорд Огня, помимо войны, занимался экономикой: здесь Айла ему значительно уступала, а ресурсы необходимо было правильно распределить по завоёванным территориям, иначе завоевание окажется напрасным, а люди начнут голодать и поднимать бунты. Таким образом, получался слаженный правительственный и супружеский альянс. Их стараниями Страна Огня набирала всё больше могущества, богатств и власти. Карта, висящая на стене их покоев, была почти полностью ярко-алой, лишь в самом центре материка ещё сверкали упрямые изумруды Ба Синг Се, Омашу и ещё некоторых городов, чьё завоевание шло полным ходом. А ведь когда-то у Страны Огня был лишь небольшой, но гордый архипелаг да огромные амбиции... Айла тихо засмеялась, думая об этом. Они по праву могли гордиться собой. Так почему же её муж хмурится, задумчиво покусывая губы?.. — Айла... — он с тихим вздохом откинулся назад, принимая полулежащее положение: стареющий тигр с серебром в огненной шкуре. — Я задумался... мы с тобой уже давно не молоды. Через два года мой восьмидесятилетний юбилей, через три года — твой. Сколько нам осталось? — старик слегка пожал плечами. — При лучшем раскладе — двадцать, тридцать лет... может быть, сорок. Ещё полвека назад я бы подумал, что это огромное количество времени, но в старости оно течёт, как песок сквозь пальцы... Нет, я не собираюсь прямо сейчас поливать себя погребальным маслом! — он рассмеялся так, словно кто-то быстро перелистнул жёлтые страницы старой книги. — Но наше время постепенно клонится к закату. Ты знаешь это, моё сокровище, — прикосновение сухой старческой руки было так же приятно, как в юности, а в голосе его звучала искренняя нежность, не переменившаяся с годами ни на йоту. Он часто называл её сокровищем: когда она, дурачась, заплетала ему косички — он ловил её руки и с тихим смехом умолял: «Пощади, сокровище моё!..»; когда она идеально вела бал — он мимолётно целовал её ладонь, шепча в ароматную кожу знакомые слова; когда она раскрывала заговор, который прозевал он сам — улыбался: «Что бы я делал без тебя, сокровище моё?»; когда она массировала ему виски, снимая боль... — И я думаю... наши достижения... они, конечно, неоспоримы. Я вёл войну. Мы вместе вели нашу страну к благополучию и могуществу. Но... я не верю, что увижу конец войны, — голос прозвучал до странности виновато. — Она идёт так долго... я родился в год её начала. Я не знаю, как выглядит мир без войны. А ты? Айла замерла, подняв на него встревоженный и потемневший взгляд. Она не бывала на полях сражений и понимала, что её война затронула в гораздо меньшей степени, чем многих других мужчин и женщин её страны. Но и она тоже знала, каково это — ждать мужа и сыновей с фронта, лихорадочно сжимая дрожащие пальцы в шёлковых рукавах и каждый вечер умоляя духов, чтобы они вернулись целыми и невредимыми. Она бывала в госпиталях, занимаясь благотворительностью. Она помнила ощущение заскорузлых солдатских ладоней, неуклюже сжимающих её холёную кисть, и потемневшие от боли радужки в обрамлении лопнувших капилляров. Простыни пахли болезнью и кровью, от вида всевозможных увечий кружилась голова и хотелось зажмуриться, но Айла ласково и приветливо улыбалась воинам своей страны и гладила их повязки, зная, что этот жест уже завтра будет у всех на устах, и все будут превозносить её невероятную доброту и жертвенность. Достойная цена за одно прикосновение к пропитанным кровью и потом бинтам. Пусть так — косвенно, отголосками, тревожным порывом ветра — но война затронула и её тоже. Сводки с фронта были неотъемлемой частью её жизни с самого детства. И когда Айла пыталась представить мир, в котором не будет всего этого... совсем-совсем не будет, не удалённого от неё, не отгороженное от неё высокими стенами и роскошью, а просто не существующее — у неё ничего не выходило. Война въелась в их мир, словно татуировка. Ей нечего было ответить супругу, но ответить было необходимо — это не тот вопрос, что оставляют без ответа. Тихонько улыбнувшись, Айла мягко дотронулась до серебристых волос Азулона, успокаивающе пропуская их сквозь пальцы. Только с ней Лорд Огня Азулон мог быть настолько расслабленным и... доверяющим. Даже сыновья не удостаивались такой чести: для них Азулон хотел быть авторитетом и старшим наставником, что само по себе исключало возможность вот так расслабиться и прикрыть глаза, слушая ласковый, убаюкивающий голос. — Я представляю... тихие сады. Высокие, развесистые деревья, убранные цветами, словно невесты и женихи. Соцветия покачиваются в душистом и тихом воздухе, и нежные лепестки летят по ветру. Они запутываются в волосах, опускаются на плечи... я слышала, в Царстве Земли существует поверье, — женщина склонилась к его уху, понизив голос до интимного, нежного шёпота, — если на твоё плечо опустится вишнёвый лепесток — ты будешь счастлив в любви... Азулон улыбнулся, не открывая глаз, и вслепую потянулся легонько поцеловать её в уголок губ. Подушечки пальцев ласково прошлись по кисти руки, чертя незамысловатый узор безмолвной нежности. «Если это правда, то, должно быть, в детстве меня искупали в вишнёвых лепестках». Хозяйка Огня тихонько улыбнулась в ответ, зная, что он почувствует и прижалась к мужу чуть ближе. Вновь мёдом с пряностями полился ласковый голос. — А под деревьями ходят люди. У них спокойные и светлые лица. Ни одного шрама... представляешь, Азулон?.. Ни одного. Гуляют молодые и старые пары, многие с детьми. Дети смеются и играют в войнушку с деревянными мечами. Никто не хвастается, что у него брат воюет в восточном фронте и привёз ему недавно настоящий боевой кинжал... Азулон вздрогнул от беззвучного смеха, и Айла засмеялась тоже. — Их заботят простые и естественные вещи. Они не думают, как прожить, если погибнет муж или сын на фронте, не думают, как восстанавливать посевы, если придут солдаты царства земли и всё разрушат... они счастливы, Азулон, — почти прошептала женщина, — они счастливы. Под конец жизни лицо Лорда Огня, когда-то обладающее мягкими, почти женственными чертами, сделалось жёстче. Лишь улыбка, адресованная супруге или (реже) сыновьям смягчала его. Но сейчас появившаяся было на иссушенных губах улыбка соскользнула, сменившись выражением сумрачной задумчивости. — Счастливы... — прошелестел эхом его голос. — Интересно, будет ли в их счастье место для памяти о нас с тобой. Айла удивленно подняла бровь, безмолвно прося пояснений. Азулон с глубоким вздохом откинулся назад, опираясь лопатками на спинку софы, и слегка взмахнул рукой характерным причудливым жестом, которому Айла когда-то в юности очень хотела научиться, а вместо этого выработала свои собственные королевские движения. — Я не верю в то, что закончу войну. Ещё два, три года назад я верил в это безоговорочно. Верил на протяжении всей моей жизни. Но не сейчас. Можешь считать это старческой слабостью, — улыбнувшись, Азулон слегка пожал плечами, — скорее всего, завтра я именно так и подумаю. Но сейчас я думаю о том, как мы с тобой останемся в памяти поколений. Айро ожидает блестящее восхождение на престол, — Азулон слабо улыбнулся, — едва сделавшись Лордом закончить Столетнюю войну победой нашей нации... я рад тому, что мой сын далеко превзойдёт меня, но он не сумеет обелить нашу память. Невозможно управлять народным сознанием. Можно сколь угодно казнить, репрессировать и наказывать, можно выпустить учебники истории, где не было бы ничего о репрессиях и жестокости, но народная память слишком сильна. Даже массовая пропаганда, наше величайшее изобретение, не способна её пересилить. Кем меня запомнят, Айла? — старик повёл лопатками в беспомощном жесте. — Поэтом? Азулон писал стихи с шестнадцати лет. Первый юношеский порыв, который, должно быть, пережили все подростки в его годы, превратился во многолетнее увлечение. Вынужденный покинуть Айлу ранним утром, когда она ещё спала, юноша, мужчина и даже старик всегда оставлял на своей подушке маленький листок бумаги с небольшим танка о любви. «Тоскою полон я, не сказав любимой на прощанье ласковое слово...» Айла бережно хранила эти листочки. За годы их брака их скопилось несколько увесистых деревянных шкатулок. — Философом? Небольшая книга из плотных страниц, испещрённых мелкими иероглифами. О политике, о том, каким должен быть правитель, если он хочет блага своей стране. Трактат вышел удивительно сжатым, его, скорее, можно было назвать чёткой инструкцией: Азулон никогда не умел разводить сантименты, лишь изредка на него находило — как сейчас. — Тираном? — старик невесело усмехнулся и взмахнул рукой снова, словно представляя, как люди будут говорить: — Азулон Кровавый! «Факты, доселе державшиеся в строгой тайне: репрессиями Азулона I было уничтожено две трети населения Страны Огня»! Какая чушь... — почти мальчишеская обида и отнюдь не мальчишеская боль в голосе. — Ты думаешь, что я слишком многого хочу? Действительно, ведь мы с тобой создали великую, могущественную державу... чем думал отец, начиная войну?! Что у нас было? Недурственная, но слишком тяжеловесная техника и огромное перенаселение. Всё. Остальное пришлось делать мне. Айла слегка улыбнулась и мягко дотронулась пальцами до его щеки. В старости Азулон начал часто порицать отца: проходился и по политике, и по манере вести войну, и по геноциду Воздушных Кочевников, из-за которого (в частности) пришлось заново переделывать всю систему образования... в юности, когда Айла только-только стала его женой, он боялся делать это: авторитет жёсткого и властного отца, довлевший над ним всё его детство, был слишком силён. Сейчас — отыгрывался. Поймав её ласковый взгляд, Азулон фыркающе рассмеялся. — Да, да, ты права, сейчас не об этом. Извини, — слабо улыбнувшись, он крепко прижал супругу к себе. Её всегда было приятно держать в объятиях: нежная, мягкая и податливая, она окутывала его, словно шёлковый кокон, ластилась домашней кошечкой. Иногда, когда Азулон называл её так, Айла смеялась и «когтила» его плечо длинными ноготками. — Хотя бы за тебя я спокоен. Ты создала себе прекрасный имидж. — Да уж, прекрасный, — тихо засмеялась Айла, весело заискрились карие глаза. — Айла-отравительница. Азулон тихо засмеялся. — Это всего лишь глупые сплетни, не так ли? — взглянул смеющимся, насмешливым взглядом. — Ну разуме-ется... — Айла испустила тихий смешок, но тут же, посерьезнев, мягко дотронулась пальцами до его щеки. — Милый, твоё желание абсолютно естественно. Остаться в памяти потомков, чтобы о тебе вспоминали с благодарностью, ведь ты сделал для страны столько, сколько не смог бы сделать никто другой. — Ты бы смогла, — серьёзно заметил Азулон. — Если бы я погиб на Южном полюсе... ты бы смогла, — мягко улыбнувшись, он тихонько прижался лбом к её лбу. Голос Айлы упал до нежного, чуть различимого шёпота, а в глазах её, словно прекрасный цветок, распустилась благодарность. — Спасибо. Так будет, Азулон, — она тихонько прижалась к его груди, свернувшись под мехами уютным, тёплым клубочком. — О тебе будут рассказывать детям... и называть внуков в твою честь. Азулон тепло улыбнулся, поняв намёк. Айла всегда знала, как отвлечь его от тяжёлых мыслей, направив их в приятное русло. Азула была настоящим маленьким сокровищем: умная, сильная и удивительно талантливая, почти как Айро в её годы. Духи, ну почему она не родилась раньше, и не была мальчиком! Идеальный был бы наследник. Не то, что Зуко. Да и Лу Тен... Азулон искренне любил внука: весёлый, обаятельный и умный, он обладал удивительным талантом нравиться всем и каждому, даже своим врагам. Но он не был талантлив ни в магии огня, ни в политике — аукнулось Айро его решение взять в жёны не ту, что была выгодна, а ту, которую он любил. Взял бы ту, которую рекомендовали родители, сын родился бы, как минимум, талантливым магом огня, а это уже немало. Но сейчас идеальным наследником второго поколения в глазах Азулона была самая младшая его внучка, очаровательная семилетняя Азула. — О тебе, о нас никогда не забудут, — лился тёплым ручейком голос его жены и возлюбленной, холёная ладонь мягко блуждала по его плечу, — и ещё долго будут вспоминать... приводить в пример, как идеального Лорда и Хозяйку Огня... писать о нас исторические трактаты... и дети будут ходить в музеи, рассматривая наши портреты.

***

Перед королевским дворцом лежала огромная куча, состоявшая сплошь из... портретов. Самых разных: в роскошных тяжёлых рамах и в тоненьких изящных рамочках, размером с половину стены и такие, какие можно ставить на каминную полку. Со смятых холстов смотрели в небо янтарные глаза с четырёх таких разных лиц. Жёсткое лицо, украшенное угольно-чёрными бакенбардами. Созин. Худощавое, тонкое лицо с кошачьим разрезом светло-янтарных глаз. Азулон. Красивая женщина с пухлыми губами и множеством украшений в объёмной причёске. Айла. Удивительной красоты молодой мужчина с высоким лбом, выдающим ум и упрямство. Озай. Их готовили к сожжению. Своеобразный символ, уничтожение прошлого, чтобы никогда не вернуться к его ошибкам. Лишь в фамильной галерее Лордов Огня портреты решили оставить — в знак того, что об ошибках помнят и не станут их повторять. И ещё несколько домашних портретов хранилось в покоях Айро, который стоял сейчас напротив огромной горы картин, мрачно вложив руки в рукава и нахмурившись. Да, конечно, символ... своеобразное публичное раскаяние, красивый жест, правителю нужно время от времени делать что-то подобное, но... Он вспомнил, как мама смеялась и корчила рожицы художнику, когда тот увлекался портретом и не замечал. Вспомнил, как отец, вымотанный многочасовым позированием, лежал, устало вытянувшись на кушетке, и слабо улыбнулся ему, когда он молча поставил на тумбочку рядом поднос с бодрящим чаем и сытными пирожными: «Ты всегда знаешь, что мне нужно». Вспомнил, как маленький Озай спрятался, когда во дворец пришёл художник, которому был заказан его портрет, а когда Айро нашёл его, то взглянул умоляющими глазами и прошептал: «Не выдавай меня!». Айро рассмеялся и предложил ему перепрятаться: сюда как раз направлялась матушка... Отставной генерал хмуро повёл головой, словно у него вдруг сильно заныла шея. Зуко, стоявший с ним рядом и косившийся вот уже вторую минуту, не выдержал и осторожно поинтересовался: — Дядя? Всё в порядке? Мужчина изогнул губы в мягкой полуулыбке. — Конечно, племянник. Всё хорошо. Иногда мы должны отказываться от прошлого, чтобы ничто не отягощало нас на дороге в будущее. «Но это не значит, что отказ должен быть безболезненным.» Слегка улыбнувшись, Зуко взмахнул рукой, посылая вперёд небольшой сгусток жаркого пламени. Политые маслом портреты вспыхнули мгновенно, и в жарком потрескивании огня Айро слышались знакомые голоса.