Преимущество

Настроение резко упало, когда первым, что увидел Эрик после пробуждения, стала фотография улыбающейся Рейвен. Почти насмешливо и очень раздражающе. Он поморщился, тут же вспоминая, как частенько по вечерам в какой-то безотчетной стыдливости отворачивал ее к стене, но потом Чарльз, замечая это поутру, ставил ее в прежнее положение и ровным счетом ничего не менялось. Фотография была единственной вещью на тумбочке Чарльза, что делало ее уникальным предметом, тщеславно и вероломно выбившим себе лучшее место. И Эрика это раздражало. А еще больше его бесил тот факт, что фотография Рейвен на тумбочке стоит, а его, Эрика, — нет. Как будто лаконичное признание в том, что Рейвен Чарльзу дороже. Если он так любит Рейвен и ставит рядом ее фотографию, смотрит на нее вечером перед сном, и утром, когда просыпается, то почему его, Эрика, фотографии нет рядом? Его Чарльз любит меньше? Этим Эрик задавался каждый раз, когда видел эту фотографию в простенькой рамке, которой уже лет десять, не меньше, хотя внешний вид самой девушки нисколько не изменился, даже когда фотография и та потускнела. И все же неизменно продолжала стоять на тумбочке у кровати Чарльза и — некоторыми ночами — Эрика. — Чарли, — одним вечером осторожно окликнул Чарльза Эрик, подловив его в хорошем настроении во время игры в шахматы, — ответь мне на один вопрос. — Конечно, — он поднял на него взгляд, оторвавшись от шахматной доски — как раз в этот момент Чарльз обдумывал следующий ход. — Что такое? — Почему у тебя в комнате на тумбочке стоит фотография Рейвен? — эти слова уже не первый день собирались слететь с языка, поэтому Эрику удалось озвучить вопрос почти безучастно, будто это на самом деле был сущий пустяк, не более, чем просто вещица, о которой Эрик внезапно задумался. Впрочем, этот вопрос всё равно возник бы рано или поздно. На задумчивом лице Чарльза не отразилось и доли удивления. — Ты чего это вдруг заинтересовался этим? — спросил он. — Просто интересно, — пожал плечами Эрик. — О, — Чарльз на минуту отвлекся, переставил коня, и даже малость замешкался, тщательно подбирая слова, говоря медленно и с расстановкой. Как саперы, которые боятся сделать лишнее движение. — Она же моя лучшая подруга с детства, она для меня почти что сестра, я ее люблю, поэтому у меня есть ее фотография и, разумеется, я держу ее поблизости. Эрик не мог не отметить то, каким выразительным и от этого совершенно неправдоподобным тоном сообщал Чарльз эти подробности. Нет, Эрик не сомневался во всем этом, но полагал, что подтекст, который был в вопросе, не мог остаться незамеченным. "Почему моя фотография не стоит у тебя на тумбочке у кровати?" — То есть, это все потому что ты ее любишь и она тебе дорога? — скорее констатировал, чем спрашивал, Эрик. И Чарльзу определенно не нравился тон, которым тот к нему обращался. Как будто расставлял ловушки. Тут ладья дернулась и сама послушно передвинулась на клетку влево, съев открывшегося ферзя Чарльза. Ага, значит все-таки Чарльз испугался, раз совершил такой необдуманный ход конем, открыв ферзя. Если бы не этот ход, выдававший смятение Ксавьера, Эрик мог бы подумать, что тот ждал этого разговора уже давно и потому совершенно не удивился. — Я понимаю, к чему ты клонишь, — тяжело вздохнул Чарльз. — У меня нет твоих фотографий. — В самом деле? — Эрик честно постарался, чтобы тон звучал менее иронично. Чарльз, дернув рукой, смахнул случайно с доски королеву. Не дожидаясь, пока он потянется за ней, Эрик поднял ее с пола. — Спасибо. Да, у меня в самом деле нет твоих фотографий. Чарльз, при всех своих талантах, врать не умел и не любил. Эрик всегда знал, когда он говорил неправду. Он понял это и сейчас. Спорить было бесполезно — если уж Ксавьер лгал, на то были свои причины, и их он обычно не открывал никому. Эрик хорошо помнил, что у Чарльза должны быть его фотографии. Фотографию Рейвен он не с выпускного альбома вытащил, она была сделана, когда Эрик и Чарльз еще только готовились остановить Шоу. В свободный от тренировок день Рейвен притащила фотоаппарат, модный новенький Kodak, и предложила сделать пару фотографий. Эрик знал, что на пленке были его фотографии, несмотря на то, что он долго противился этой затее. Эрик видел, что Чарльз соврал, но не имел понятия, почему. Узнать это он решил у Хэнка — человека, который провел с Чарльзом больше всего времени за эти десять лет. Этот факт вызывал раздражение, но с ним можно было только смириться — Хэнк был единственным человеком, который мог знать правду и открыть ее Эрику. *** В особняке шли ежедневные работы по облагораживанию помещений. Косметический ремонт снаружи и полный — внутри. Менялись полы, чинились перила лестниц, вытиралась пыль и красились стены. Причем большая часть работ делалась собственноручно — Хэнком, Эриком и Логаном, целыми днями они что-то чинили, мыли и протирали. Чарльз упорно твердил, что финансов хватит только на инструменты, а на рабочую силу денег нет, и пришлось заняться делом тем, кто помимо этого никакой пользы для будущей школы не приносил. Поскольку все вопросы с бумагами, финансированием и вообще существованием школы решались Чарльзом и Рейвен, они-то от ремонтных работ и были освобождены. Хэнк с Эриком приводили в порядок лестницы: Хэнк красил перила, а Эрик латал доски. Работу он принимал за неплохую тренировку — иногда заколачивал или вытаскивал гвозди, не касаясь их. Помогало лучше контролировать способности после десятилетнего заключения, во время которого ни одного металлического предмета не было от него в радиусе пяти тысяч футов. Изредка они с Хэнком пересекались и устраивали передышку: выходили на улицу, пили воду и обменивались парой фраз. Сперва Хэнк терпеть не мог Эрика, но постепенно оттаял — правда лишь после того, как Рейвен обратно переехала в будущую школу Ксавьера — и стал относиться уже терпимей. Закадычными друзьями они не были, поэтому Хэнк несказанно удивился, когда Эрик во время одного из таких перекуров неожиданно пустился по волнам ностальгии: — Помнишь, как однажды, лет десять назад, Рейвен принесла фотоаппарат в школу? Тогда было так же солнечно. — Припоминаю, — растеряно ответил Хэнк. Мимо прошел злой Логан с железными скрипящими ведрами, полными воды. Ему Чарльз поручил самую неподходящую для него работу — следить за садом. Ежедневно Логан должен был сажать семена, удобрять растения, поливать их, прикрывать зонтиками от солнца и дождя, если им того требовалось. Раз за разом. Логан был неимоверно раздражен из-за этого. Чарльз придумал это в наказание за то, что Росомаха по привычке курил в особняке: Ксавьер боялся, что Логан привыкнет к этому и будет курить при детях тоже. Быть может, существовала какая-то иная причина, из-за которой Логан впал в немилость Чарльза, но о ней никто не распространялся. Логан поставил ведра на землю, подошел к Хэнку с Эриком и закурил. Не в помещении же, а отделаться от своей привычки он так и не смог. Эрик решил, что присутствие Логана не помешает, и продолжил: — Хэнк, так ты не знаешь, где те фотографии? — Без понятия, — Хэнк пожал плечами. — Чарльз куда-то их дел. Может, они на чердаке или в одной из заброшенных комнат. А зачем тебе? — Да так. Эрик, хоть и сразу сказал себе, что есть большая вероятность того, что Хэнк не знает, где фотографии, не помнит о них вообще, или соврет, даже если знает, — все равно был несказанно разочарован. Хэнк скоро ушел докрашивать перила, а Эрик стоял, пил воду и думал. Похоже, Логан правду тоже не скажет, если она вообще ему известна. А больше никто и не мог знать, что случилось с теми фотографиями. Проще всего было забыть о своих подозрениях и поверить Чарльзу на слово. Постараться поверить. В конце концов, доверие важно в отношениях. Возможно, фотографии всего лишь давно потеряны, а признаться в этом Чарльз просто не решался. *** Незадолго до ужина Логан отвел Эрика в сторону и внезапно спросил: — Вы с Хэнком разговаривали о тех фотографиях, которые были сделаны десять лет назад? Рейвен еще тогда притащила фотоаппарат. — Да. — Эрик нахмурился. Он думал, что Логан не слышал начало их разговора с Хэнком. Да и какое вообще ему было до этого дело? — Почему спрашиваешь? — Да слышал тут кое-что об этом... Черт, курить охота страшно. — Логан раздраженно посмотрел в сторону гостиной, где Эрик пару минут назад видел Чарльза, спустившегося к ужину. Эрик усмехнулся, сразу догадавшись, к чему клонит Логан: — Рассказывай. И Логан поведал про расстроенного Чарльза, который месяц назад по большому секрету рассказал, как ему стыдно и неловко за то, что у него нет фотографий Эрика, потому что когда тот только-только попал в Пентагон, Чарльз порвал и выбросил все фотографии, чтобы те не напоминали ему о друге. А теперь, спустя несколько лет, жалеет о том порыве, но ничего не может изменить. Эрик терпеливо выслушал, поблагодарил Логана и на следующий день пропал. Появился он только после обеда, уставший и голодный, но воодушевленный. И сразу же зашел к Чарльзу, которого накануне даже не предупредил о том, что отлучится на полдня. — Мог бы и предупредить, что уходишь, — с укором сказал рассерженный Чарльз, когда Эрик зашел к нему в кабинет. — Я переживал. — Это было излишне, — оповестил Эрик и положил на стол перед Чарльзом небольшой плотный конверт. — Что там? — Открой и посмотри, — с улыбкой сказал Эрик. — Это мой тебе подарок. И только попробуй их... потерять. Чарльз удивленно поднял брови, чувствуя скрытую угрозу в последней фразе. Он открыл конверт и вытащил оттуда несколько фотографий, на которых был запечатлен Эрик. — Не потеряй снова, — повторил Эрик уже без улыбки. Он полдня потратил на то, чтобы приехать в центр Нью-Йорка, сделать фотографии в хорошем фотоателье и сразу же их напечатать, чтобы в этот же день вручить Чарльзу. Вскоре фотография Рейвен перестала быть единственным предметом на тумбочке. Парадоксально, но Логан примерно в то же время был наречен садовником во веки веков.