Ошибка природы

POV Лис Сколько себя помню, я всегда терпела какую-то боль. С самого моего рождения не было ни дня, чтобы я не ощущала хоть маленького дискомфорта. Бабушка говорила, что я была крайне неспокойным ребенком. Много плакала, плохо ела. Мой слабый желудок тогда измучил всю мою семью. Она рассказывала, как маме приходилось бегать к моей кроватке по семь раз за ночь только из-за того, что у меня болел живот. Любые раны на моем теле всегда заживали невероятно долго. Маленькие синячки держались неделями, ссадины — месяцами. В возрасте примерно года врачи нашли у меня подозрение на туберкулез. Я раза три лежала под наблюдением. И каждый раз меня отпускали за недостатком доказательств. Но реакция манту у меня всегда была положительная. Позже, врачи назовут мое состояние «спящим» туберкулезом. Но до этого времени меня всю испичкают разными препаратами. В предпубертатном возрасте ко всем прочим моим заболеванием добавились частые головные боли и тахикардия. В этот же период я решительно отказалась от мяса, что непременно сказалось на моем организме. Врожденное малокровие сделалось еще сильнее. К слову, железом меня «кормили» все мое детство. То бабушка усаживала за стол и почти насильно заставляла есть икру, то мама поила таблетками, от чего меня часто рвало, ибо железо в таком виде в моем организме не усваивалось. Ровно, как и йод, и многое другое. Оттуда проблемы со щитовидной железой, лишний вес. Да, когда-то я была миленьким поросенком. Период полового созревания подарил мне сильные спазмы внизу живота. Наверное, они знакомы каждой половозрелой девушке, но в моем случае ситуация обстояла немного хуже. Спазмы у меня начинались где-то на пятнадцатый день цикла и не стихали до самого конца. В сами «красные дни» эта боль достигала своего апогея. Я могла проснуться ночью от ноющей боли почти в слезах. Однажды, она была настолько сильной, что меня увезли на скорой в больницу. Бабушка приехала тогда за мной и пошутила, что после этого роды, должно быть, покажутся мне сказкой. Через какое-то время у меня обнаружился хронический цистит, а затем — гастрит и язва. Переходный возраст вообще давался мне тяжело. Большая нагрузка, много переживаний и нервов, голова стала болеть чаще. Я тоннами пила обезболивающие, затем успокоительные, позже, тяжелые антидепрессанты. Многие из вас, я уверена, знают, что многие эти препараты вызывают привыкание и имеют ряд побочных действий. Они сделали меня нестабильной и раздражительной. К чему же я вспомнила о боли? Я, вдруг, осознала, как много вещей в моей жизни появились именно из-за нее. Может быть, именно из-за этой вечной боли я и не стала тем, кем «должна была» стать? Честно признаю, я часто задумывалась о насилии. Меня преследовали мысли делать людям больно. Но физический ущерб никогда не приносил мне удовольствия. Боль не была для меня трагедией. Я не придавала ей того эмоционального оттенка, который ей придают многие маньяки и насильники, да и обычные люди. Она была неотъемлемой частью моей жизни. И я считала, что «другие» люди такие же, как я. Что они чувствуют тоже самое и относятся к этому так же. Между тем, я всю жизнь искала что-то, что удовлетворило бы меня, заполнило какую-то пустоту, наверное, подсознательно стремилась облегчить свое состояние. Но, что весьма иронично, наполнение я искала все в той же боли, только направленной в другую сторону, на меня саму. В этом есть своя логика, разумеется, но постоянного удовлетворения самоистязание в каком бы то ни было виде не приносило. Таким образом, физический дискомфорт зациклил всю мою жизнь на себе, сузил мой кругозор, ограничил степень моего понимания мира. Вы можете считать это бредом или безумием, но я считала, что, если человек не испытывает никакого дискомфорта, он мертв. Боль для меня была основоположником всего. Я верила, что мы рождаемся, чтобы ее терпеть и умираем, когда это терпение заканчивается. Я прожила с этой идеей долгие и насыщенные двадцать шесть лет, но сегодня мне начало казаться, что я ошибаюсь. Если смысл жизни — устать от нее, то почему люди так серьезно воспринимают боль и смерть? И действительно ли они есть суть мироздания? Я ведь не могу быть единственной, кто понял истину.

***

Я не знала, куда деть себя после случившегося. Побила все склянки в кабинете, разбила шкафы. Проревела пару часов, не переставая накручивать себя разными мыслями. Надеялась, что станет легче. — Почему ты это сделала? — тихий юношеский голос вернул меня в сознание. — Я хотела что-то изменить, — медленно отвечаю я. — Нет, — парень осторожно берет меня за подбородок и всматривается в мои глаза. — Не «зачем», а «почему». Сейчас Ваня был именно таким, каким я его знала. Он никогда не спорил и не ругался со мной, только задавал вопросы. И всегда такие меткие, раскрывающие самую суть. Он озвучивал те мои сомнения, что я вечно прятала от мира. — Кто, если не я? — после долгой паузы продолжаю: — Каждый из них заслуживал этого. Они рождаются, чтобы нести наказание за свое существование. Многие из вас, наверное, злятся. Считают меня несправедливой, ведь я обвиняю гулей в желании жить. Но, на секунду вообразите себя на моем месте. Подумайте, что смерть — это совсем не плохо и не ужасно. Более того, представьте, что смерть для вас — это что-то прекрасное, лучшее, чем жизнь. Тогда, ведь, и желание жить начинает казаться чем-то глупым и обоснованным только дурацкой физиологией. Я ставлю себя выше их. Сравниваю их с животными. Иногда, они умиляют, но все мы прекрасно понимаем, что они не способны на целесообразную, осознанную деятельность, ими движут только инстинкты. Так и гули кажутся мне чем-то не имеющим воли и сознания. Всего лишь дикие хищные звери, движимые желанием жить, есть и размножаться. Себя же я приравниваю к чему-то высшему, так получается? Увожу взгляд в сторону. Мне стыдно. Он, ведь, тоже им был. Гулем. Хоть и за всю свою жизнь не убил ни одного человека. Мы редко говорили об этом, о различии нашей физиологии. Я готова была спорить на тему «полезности гулей для общества» и с пеной у рта доказывать всякие факты из их физиологии с каждым. Кроме него. Казалось бы, его смерть должна была доказать мне, что не все из них заслуживают смерти. Он ведь и мухи за жизнь не обидел. Но все это только сильнее извратило мое мировоззрение. Если раньше я считала, что смерти заслуживают только те, кто лишал жизни, то теперь… — Да, ты прав, люди ничем не лучше, — я всхлипываю. — И дело совсем не в убийствах. За всю свою жизнь я не убила ни одного человека или гуля, но нет на свете никого, кто более заслуживал бы смерти, чем я. — «Потому что я заставляю их убивать друг друга»? — попытался договорить за меня мысль Ваня. — Потому что я заставляю их «убивать» меня, — поправила его я, а в глазах снова заблестели слезы. Я всегда была провокатором. Легко провоцировала конфликты и споры, вызывая агрессию на себя. Вы можете быть вполне адекватным и положительным человеком, подкармливать бездомных животных, помогать ближним, уважать родителей. Но, встретив меня, рано или поздно, вам непременно захочется сломать мне шею или вскрыть черепную коробку. Теперь мне стало ясно, чего я пыталась этим добиться. Вся моя идеология держалась на этом. Я заставляла людей срываться на себя, чтобы потом оправдывать свою жестокость к ним. Мне хотелось причинять боль? Строила из себя жертву, превращая их в убийц, и сама же выносила приговор. — Я ведь никогда не рассказывала тебе, как это началось? — отрываясь от мыслей, смотрю на Ваню я. Парень отрицательно покачал головой. — Однажды, во время очередной ссоры, после драки мама сказала мне: «Это ты виновата. Это ты заставляешь меня делать это. Ты превращаешь меня в чудовище!», — слезы предательски катятся из моих уже опухших глаз. И тут перед глазами вновь вижу мамино лицо, опухшее, красное от злости и глаза, полные гнева и… Обиды? Я не понимаю людских эмоций, не умею «читать между строк». Но в тот день, по ее охрипшему от крика голосу, по трясущимся рукам, я поняла, что ей на самом деле больно. В тот момент я просто злилась на нее. Тогда я еще не осознавала всю степень ее правоты. Я твердо стала позиционировать себя как палач. Сделала целью своей жизни мечту наказать ее за всю ту боль, что она мне причинила. Доказать ей, что она не права. И я добилась своего. Я видела, как моя мать плачет только один раз в жизни, когда в шестнадцать лет решила «прикоснуться» к трупу своей трагически погибшей сестры. Я плохо помню этот день, знаю только, что делала все вполне осознанно и специально, хоть и не помню точных причин. Я помню эти пустые серо-голубые глаза, наполненные слезами. На мамином лице тогда отразился такой ужас и отчаяние, которое я не увижу в своей жизни больше никогда. В тот момент у нее не нашлось сил даже сказать мне что-то, она просто забежала в дом, заперлась в комнате и полчаса рыдала. Затем, позвонила бабушке и выгнала меня из дома раз и навсегда. Наверное, это ужасно, в одно мгновение лишиться обеих дочерей. И я это знала, я сделала это специально и осознанно. Я верила! Верила, что она заслужила этого. — Она была права! — хриплым голосом говорю я. — Это я сделала из нее чудовище, которого всю жизнь ненавидела. Мама ведь хотела всего лишь, чтобы я любила и принимала ее такой, какая она есть. Чтобы среди тысяч людей, что обвиняют и упрекают ее, был тот, кто всегда ее поддержит. Тот, кто всегда будет на ее стороне. Но я не могла и не хотела давать ей этого. С детства я знала, что моя мать — совсем не пример для подражания. Вспыльчивая, импульсивная, непримиримая ни с чем, капризная и истеричная — такой она была. И я никогда не упускала возможности напомнить ей об этом. Я убила в ней все хорошее, и возвела в абсолют отрицательное. И никогда ее не прощала. — Но меня ты никогда не злила и не провоцировала, — я увидела на лице парня грустную улыбку. — Только однажды. И я… — «Жутко сожалею об этом» — договариваю я, через слезы усмехаясь. — Ты был единственным в моей жизни человеком, который попросил прощение за то, что сорвался на меня. Ты был единственным, кто не поддался моим провокациям. И теперь я уверена, что в преступлении виновата жертва?

***

Я проспала полтора часа на полу, средь битого стекла и мусора и проснулась в пять утра от жуткого озноба и тошноты. С невероятным трудом встаю. Голова кружится, перед глазами рябит. Окна закрыты, а все равно дико мерзну. Наступила прямо на разбитую пробирку. Больно. Вытаскиваю из стопы осколки, обеззараживаю и перевязываю бинтом. Нужно выпить таблетки. Ежедневно я употребляла видов семь разных препаратов, а также, вынуждена употреблять гормоны из-за своего преждевременного климакса. Я превратила эту процедуру в, своего рода, завтрак. Каждое утро сажусь за стол, наливаю стакан воды, высыпаю все необходимые таблетки в тарелку и «ем», как нормальные люди. Эта традиция успокаивала меня, настраивала на продуктивный день. Но сегодня привычная процедура, вдруг, вызвала у меня приступ отчаяния. Тарелка полетела на пол вместе со стаканом. Я сложила на стол руки, зарылась в них и снова уснула. Проснулась к шести, страшно затекла шея. Захожу в ванную. Мое лицо сегодня невероятно бледное. Только сегодня? Кожа стала какого-то зеленовато-синего оттенка, с какими-то темными пятнами на скулах. Надо бы накраситься, но мое лицо сейчас не спасет ни один тональный крем. Глаза опухли настолько, что я с трудом держу их открытыми, губы побелели. Умываюсь, чищу зубы. Взяла расческу, провожу ей по волосам и вижу, как на ней остается куча белых волосинок. Обхватываю рукой всю толщину волос и осторожно тяну вниз, волосы сползают с моей головы целыми прядями и остаются в ладони. Ногти тоже все сломались. Нужно сменить витамины. С трудом надев на себя штаны, укутываюсь в плед, надеваю на глаз повязку и, не обуваясь, тихонько выхожу из своей лаборатории. В здании тишина, рабочий день еще не начался, да и после вчерашнего не многие выйдут на работу. Я осторожно поднимаюсь на этаж, где располагается кабинет директора. Не надеюсь застать его там, просто не хочу проходить этот путь в более людное время. Осторожно открываю дверь в комнату секретарши. Девушки, как и ожидаемо, на месте нет. Но дверь в сам кабинет приоткрыта и из-под нее виднеется полоса света, что там горит. В кромешной тишине слышно, как пальцы мужчины что-то отстукивают по клавиатуре. Пути назад нет, я захожу. — Доброе утро, — спокойным тоном, не отрывая глаз от монитора, проговаривает Йошитоки. Молчу, боясь услышать свой охрипший голос, лишь тихонько шмыгаю носом. — Боже мой, — мужчина оглядел меня с ног до головы. — Ты плакала всю ночь? Он так спокоен. Почему он так спокоен? Я ожидала, какой угодно реакции. Злости, криков, скандала, чего угодно, но не этого. — Почему ты не злишься? — с опаской спрашиваю я, мой голос действительно звучит ужасно. — А чего мне злиться? — усмехается мужчина. — Вчера, к трем часам ночи нам пришло сообщение от некоторой террористической организации под аббревиатурой«G.B.Q», которая взяла на себя ответственность за вчерашний акт использования орудия массового поражения. И сейчас я оповещаю об этом все новостные издания страны. Так что, за твою вчерашнюю выходку CCG ответственности не понесет. Более того, данный инцидент не нанесет урона и внешней политике Японии. Терроризм всегда был общей проблемой всех стран, так что, обвинить Японию в разработке секретного оружия они не смогут. Не может быть! G.B.Q — это организация, созданная моим отцом для прикрытия дел черного рынка на международном уровне. Он посчитал, что миру легче воспринимать убийства важных шишек и торговлю оружием, как часть замысла террористов, чем, как деятельность огромной сети разных услуг, запрещенных законом. Почему отец взял вину за использование звукового оружия на себя? — Это ведь не по твоему плану, верно? — директор внимательно посмотрел на меня. — Ты же планировала взять ответственность на себя и понести за это наказание единолично? И мужчина вернулся к своему монитору, но через несколько секунд вновь посмотрел на меня. — Но, знаешь, если тебе интересно, — его взгляд изменился, не знаю как, но изменился. — То наказание ожидает меня. Сегодня мне предстоит объясняться с отцом, что ты вчера натворила и как я это допустил. А главное, что я собираюсь с тобой делать. Ты ведь понимаешь, что проще всего было бы убить тебя? Что? Он сказал это вслух? Почему Йошитоки перестал скрывать от меня то, что у них там «наверху» все работает по иным законам, чем нам кажется? Он, действительно, собирается убить меня и поэтому открывает все карты? — Ты ведь этого и хотела, — злостно смеется мужчина. — Чтобы я убил тебя. Тогда все было бы кончено. Ты получила бы то, к чему всю жизнь стремилась, а я избавился бы от змеи на шее. Но все пошло не так для нас обоих. И дело не только в твоем отце. Так или иначе, ты спасла вчера многим следователям жизни, стала их символом, нашей «голубкой». Убить тебя сейчас — подорвать авторитет семьи Вашу. — Боже, мы сами друг друга запутали этими «теориями всемирного заговора», — Йошитоки встал со стула и подошел к окну, наблюдая за восходящим солнцем. — Ты ведь думаешь сейчас, что я специально позволил тебе провернуть все это, чтобы иметь весомый повод устранить тебя. А как же иначе? Ведь такой умный человек, как я не мог упустить мимо глаз оружие массового поражения. А я думаю, что ты специально затеяла весь этот «спектакль» с речью и помощью, чтобы поймать меня в капкан и не дать тебя убить. — А может быть, я сам все это выдумал? — он иронично усмехается и подходит ко мне. — Ты такая странная, — мужчина осторожно поправляет прядь волос на моем лице и заводит ее за ухо. — В твоей голове такой бардак. О чем ты думаешь? Законам чьей логики подчиняешься? Ты хочешь убить или быть убитой? Наказывать или быть наказанной? Ты так «самодостаточна». Сама совершаешь преступления, сама себя судишь и наказываешь. Но, тут же, директор резким движением убирает руку от моего лица и быстро разворачивается ко мне спиной. Будто осознав что-то. — Отец хотел тебя видеть, — бросает он мне перед тем, как снова усесться за стол и уткнуться в монитор. — Он ждет тебя внизу.

***

Высокий, темноволосый мужчина на вид лет сорока пяти, в строгом черном костюме в белую вертикальную полосу, с небольшой бородкой и очках сидел на диване в холле и читал какую-то книгу. Мы были с ним похожи. Внешне, конечно, не так сильно, как с матерью, но вот темперамент я точно унаследовала от него. Моего отца звали Эйдан, когда-то он был принцем маленькой островной страны, ныне уже несуществующей. Ее присоединили к землям другого государства. В этом событии далеко не последнюю роль сыграла моя мать. Ах, да, мои родители ненавидят друг друга. Они ненавидели друг друга с самого моего рождения, что весьма символично, ведь когда-то давно они были вполне счастливой парой. Но, где-то за пять месяцев до моего рождения их брак стал разваливаться. Папа завел любовницу, все чаще «ездил в командировки». А мама злилась, злилась и мстила ему. Они вставляли друг другу палки в колеса, разрушая все, чем дорожили. И решающим пунктом в их войне стало мое рождение. Я должна была стать их орудием в этой битве. Но все пошло немного не по плану. Мое рождение подарило маме повод обвинить отца во всех смертных грехах и с позором выгнать из страны, разрушив все деловые связи и привести его страну к краху. Тогда она верила, что победила, что причинила ему самую большую боль, какую человек может причинить другому человеку. Она верила в это до тех пор, пока не стала замечать осуждение в глазах своей подрастающей дочери. Разве я осуждала ее? Я не знала об отце ничего хорошего. Мама всегда отзывалась о нем, как о лживом трусе и лицемере, выставляла его в черном свете. Но, так как я никогда не ладила со своей матерью, ее слова мною воспринимались в обратном значении. Я стала идеализировать его. Он казался мне намного лучше, чем моя непутевая мама. Я даже верила, что люблю его больше, чем ее? И мама замечала это. Тогда, двадцать шесть лет назад она выиграла битву, оставив отца без ничего, но проиграла войну. Ведь нет для матери боли больше, чем презрение в глазах ребенка. Я воткнула ей нож в спину. Но и Эйдан оказался совсем не идеальным, хоть я и признаю, что он близок мне по духу. Самое важное в том, что мы друг другу совершенно чужие люди. Он не знает меня, я не знаю его. Единственная связь между нами, за которую мы оба так цепляемся — это строчка в свидетельстве о рождении, где он, все же, числится моим биологическим отцом. Заметив меня, мужчина встал. Мы оба замерли в нескольких метрах друг от друга, не зная, что сказать. Он оглядел меня с ног до головы и покачал головой. Если я правильно понимаю, за последние несколько лет, Эйдан вдруг осознал, что несет за меня какую-то ответственность. Связано ли это с его уже большим возрастом (моему отцу, на самом деле 51 год) или это результат нравоучений его второй жены, я не знаю. Но, наверное, сейчас, смотря на меня, он размышляет, виноват ли он в моем положении и что он может сделать. Но долгая пауза прерывается его резким раздражением. Эйдан хмурит брови и стискивает зубы, смотря на меня. А я и не знаю, чего сказать. — Видимо, я слишком избаловал тебя, — вдруг выдыхает он. — Тебе всегда сходили с рук все твои выходки. Даже сама природа дала тебе второй шанс, а ты снова все испортила. Мужчина тяжело вздыхает и потирает переносицу пальцами. — Я устал, Лис, — отец обреченно смотрит мне в глаза. — Ты никогда никого не слушаешь, подставляешь меня. Что я сделал тебе такого? За какие ты мне грехи? Я знаю, что меня не было с тобой, когда ты была ребенком, я искренне пытался исправить это сейчас. Но ты даже и пытаться не стала идти мне навстречу. Неужели ты не подумала, что твоя вчерашняя выходка обернется такой проблемой? Или ты специально все это затеяла? И тут он замолк. Спокойно сел на диван и снова уткнулся в книгу. Прям как Йошитоки. Что происходит? К чему все это? — «Родители должны платить за грехи своих детей. Ведь грехи детей — это грехи воспитания», — процитировал Эйдан одну из главных заповедей Севера. — В этом, безусловно, есть логика. Я знаю, что заслужил наказание. Мы оба заслужили этого с твоей матерью, но это невыносимо. Сколько еще я должен платить? Всю жизнь прожить, расплачиваясь за ошибки молодости? — Я не просила тебя делать этого! — я злюсь, очень сильно злюсь. — Ты сам выдумал себе какие-то семейные ценности. Сам из-за них теперь и страдаешь. Кто сказал тебе, что мы семья? У меня не было отца и никогда не будет. О, нет, зачем я сказала это? Кто тянул меня за язык? Эйдан не злится, наоборот, мне кажется, он вздохнул с облегчением. Неужели он ждал этого? Ждал, что кто-то, наконец, снимет с него груз ответственности за меня и мою жизнь. И теперь, когда я сама от него отказалась, он может начать жить спокойно. Но это значит, что он больше не на моей стороне. Что никто больше не заступится за меня, не «взорвет ради меня Токио». Мне больше некем прикрываться, не за что спрятаться. В последние годы все свои проблемы я решала звонком отцу. Чтобы не случилось, каких бы дров я не ломала, один звонок, и мои враги ничего не могли мне сделать. Но теперь, все кончено. На свете так много желающих убить меня, и теперь ничего не сдерживает их. А если он и наши партнерские отношения прервет? Я осталась одна. Абсолютно одна. Без работы, без поддержки, без возможностей. Без денег и влияний я — ничто. Теперь мой черед за все платить? Я ведь заслужила этого, не так ли? — Мне пора, — спокойным отстраненным голосом прощаюсь я с отцом. Не ожидая ответа, не смотря на него, направляюсь из здания прочь. Я не знаю, куда идти. А главное, зачем. Подсознательно понимаю, что, наверное, сейчас больше всего на свете мне бы хотелось просто исчезнуть. И, наверное, мое подсознание ведет меня к какому-нибудь мосту или обрыву, или дорожным путям подальше от города. У меня нет желания сопротивляться этому. Я шла к такому концу. Весь мой образ, все мои действия, все вело к этому. Я прожила почти восемь лет в развлечениях. Объясните мне, почему именно в этом году я решила, что смогу жить, как все нормальные люди? Что смогу найти стабильную работу, приносить пользу обществу. Возможно, когда-нибудь, выйду замуж… Что заставило меня поверить в реальность всего этого?

***

Как странно, я пришла в сознание перед дверьми все той же кофейни. Зачем я пришла сюда? Зачем я прихожу сюда каждый раз, как что-то случается? Чего я жду? На что надеюсь? Если Вашу прав, и я хочу быть наказанной…. Я надеюсь, что они накажут меня? Впрочем, хорошее место, чтобы умереть. Вспоминается почему-то смерть Жана Батиса Греную из «Парфюмер. История одного убийцы». Кстати, это любимая моя книга. Но о чем я? Мысли путаются. Стою возле главного входа, смотрю в прозрачные двери. Меня заметили, половина персонала спустилась на первый этаж. Мы смотрим друг на друга, не решаясь действовать. Эта ситуация слишком странна, слишком неожиданна. Они, должно быть, хотели бы меня убить. Я так много плохого им сделала вчера. Но не сейчас, не в этот момент. Они не готовились к этому. Не все еще пришли в себя. Вдруг, кто-то все-таки решается открыть входную дверь. Они так странно смотрят на меня. Особенно на ноги. Ах, да, я же стою в домашних тапочках в разгар зимы… Холодно, так дико холодно, все темнеет, я ничего не вижу. Мне становится страшно. Я помню это ощущение, я понимаю, что происходит. Ноги казались тяжелее стали. Все тело содрогалось в редких конвульсиях, голову будто разрывало изнутри. Сердце вырывается из груди. Накрывает волной отчаяния и паники. А дальше? Тогда, десять лет назад, я думала, что это конец, но меня вернули. А сегодня? Второй раз это не сработает. Мне суждено умереть здесь, перед ними от остановки сердца? А, впрочем, это ожидаемо в моем положении. Когда я ела в последний раз? Вдруг, прояснение. Я вижу их удивленные лица. Мне что-то кричат, но я не слышу ни звука, не чувствую хватающих меня рук. Неужели, это конец? Я умираю… Почему-то вспомнила маму. Стало так одиноко и грустно. В тот раз было намного приятней и проще. Дальше должно стать легче, мозг отключится, увижу предсмертные галлюцинации. Тогда это было море, даже океан. Красивый безлюдный берег, завораживающие скалы, небо в закате. А дальше лишь тьма… Пустая, безразличная тьма.