В паутине

Джеймс подошёл к дверям дома на Бейкер-стрит за час до отведённого себе времени. Не выдержал. Он знал, что Моран его видит, поэтому просто обернулся и, подняв голову, кивнул, отпуская Себастьяна. Дальше он сам. Сейчас сюда подъедут его люди, а Моран может идти отдыхать после бессонной ночи. С каждым шагом связь словно натягивалась, заставляя не медлить, и быстро пересечь квартиру, подходя к двери в комнату Джона. Только там Джеймс заставил себя притормозить. К Ватсону явно тоже вернутся силы. Значит, нужно было принимать меры сразу же. Джеймс вытащил пистолет с ампулами снотворного. Конечно, ему было бы спокойнее, привези Моран Джона к нему. Но он даже не мог подумать о промедлении. Джеймс толкнул дверь, держа пистолет на изготовке. Джон еле различил шум и поднял голову, думая, что у него совсем крыша едет: уже везде Мориарти чудится. Перед глазами всё плыло, хотя сейчас стало неожиданно легче… Стоп! Он, дёрнувшись, подскочил, осознав, что это значит. Но ослабленный организм пошёл против него, и Джон чуть не упал с кровати на пол. — Убирайся! — сквозь зубы зашипел он с ненавистью и болью, глядя на стоявшего в дверях преступника. Тогда же он заметил пистолет в руке преступного гения. — Решил, что проще меня пристрелить? — фыркнул он, выпрямляясь, прогоняя ошарашенное выражение лица: окей, пусть так, но страх и боль никто не увидит. Джеймса словно ударили по лицу. Он ощутил эмоции Джона, и волна ненависти обожгла, как кипяток, выплеснутый на кожу. — Просто хочу избавить нас от проблем. Выстрелить почему-то было сложно. Он остановился в нескольких шагах от Джона. Тот отвратительно выглядел. Это не должно волновать… Джеймс не был готов к тому, что ему неожиданно захочется, чтобы страдания Джона прекратились. Он напомнил себе, что чем дольше они находятся рядом, тем больше вероятность, что Ватсон наберётся сил и кинется в драку. А тут исход Мориарти не хотел бы предсказывать. — Смерть — это слишком легко, — усмехнулся он и выстрелил, попав в руку Джона. Снотворное должно было выплеснуться в кровь и усыпить спустя минуту. — Что за?.. — прохрипел Джон, посмотрев на дротик, торчавший из его руки и выдернув его, в сердцах отбросил подальше. — Ах ты, скотина… Ненавижу тебя… Перед глазами все плыло и даже думать становилось сложно. Такого поворота он не мог даже предположить. Сознание угасало, размывая картину перед глазами, пока он не упал на кровать. Когда Джон свалился, заснув, Джеймс выронил пистолет и просто опустился на пол рядом с ним. Минута облегчения и передышки, когда ничего не тянуло, не выворачивало внутренности, не звало к другому человеку… Двое людей, прибывших через полчаса, забрали Джона, и Мориарти ехал с ним на заднем сидении, касался руки и ни о чём не думал. Он не был уверен, что когда-то был настолько счастлив. Но все это было только наваждением. Ватсона закрыли в подвале, и Джеймс пошёл распорядиться об ужине. Вряд ли его… гость… что-то ел в последнее время. Открыв глаза, Джон застонал: голова гудела, но не пыталась развалиться на части. Скручивавшая его боль прошла, не тошнило от малейшего движения. Значит, Джим где-то рядом. Впрочем, это и так очевидно. Сев, Джон поморщился от боли, подавил приступ тошноты, закашлявшись, и огляделся. Ладно, хоть на кровать положили, и на том спасибо. Только что будет дальше? Что, вообще, собирается делать Мориарти? Джон не сомневался только в том, что ему от этого будет хуже. Он вытянулся на кровати. Во всём теле была слабость, и мышцы от бесконечных часов боли просто выкручивало. Против воли из горла вырвался полузадушенный стон. Нет, лучше бы Мориарти его просто пристрелил. Он не хотел больше терпеть эту боль. Джеймс почувствовал, что Ватсон очнулся. Он приказал отнести ужин вниз и сам спустился через какое-то время. Камера была почти как тюремная, ну или звериная клетка. Жилое помещение было отделено от остального подвала частоколом прутьев, между которыми разве что руку можно было просунуть. — Что, плохо? — спросил он, заметив растянувшегося на кровати Джона, — могу представить. Он сел на стул перед решеткой. — Я не собираюсь умирать из-за того, что ты такой упрямый придурок. Если не будет по-хорошему, будет по-плохому. Но у тебя ещё полтора дня есть подумать. Джон повернулся на бок: из-за болевого шока и общего напряжения, вечной боли и ослабленности его тошнило при одной мысли о еде. — Не сомневаюсь, что ты сделаешь по-плохому. Только и ждёшь этого, — огрызнулся он, садясь на кровати и тут же хватаясь за голову. Странно, должно быть легче же. Видимо, организм сильно измучен и никак не может восстановиться. — На что бы ты ни рассчитывал, по-твоему не будет. Я уже сказал, — твёрдо произнёс Джон. Он поймал взгляд Мориарти и буквально замер. Сквозь боль просочилось неожиданное притяжение. Как в тумане он встал с кровати, подчиняясь желанию оказаться рядом с Джимом. И как знать, что было бы, не подведи его уставший и измученный организм: ноги не удержали, и он осел на пол тяжело и хрипло дыша. Мало ему было мучительной боли, теперь ещё и это… столь же убивающее желание быть ближе. За пеленой наркотиков, только благодаря которым Джим держался так спокойно, он почувствовал отголосок боли. Проклятье… Ватсон может умереть от болевого шока, и тогда всё может пойти к чертям. Джеймс нажал на кнопку, и часть решетки отъехала. Он оказался рядом в один миг, даже сам от себя не ожидал такой скорости. Опустившись рядом, коснулся его пульса. — Аптечку, — произнёс он, набирая номер охраны, — быстро. Нужное принесли через пять минут. — Так быстро ты не отделаешься, — проворчал Мориарти, вводя Джону морфин. Джон как сквозь вату слышал чей-то обеспокоенный голос, и с каждой секундой он словно восстанавливался. Силясь открыть глаза, он видел всё намного чётче, словно кто-то протирал запотевшие очки. Боли стало меньше, осталась слабость и какая-то притупленность восприятия. Первым порывом было вскочить, но он остановил себя, иначе его точно вывернет, учитывая общее состояние. — Что?.. — голос был хриплым и чужим. Джон, откашлявшись, предпринял новую попытку. — Что ты мне ещё вколол? Переведя взгляд, он увидел рядом с собой Джима. Опасно рядом. Протяни руку и коснись его. Так просто, даже двигаться не нужно. Боль глушила влечение, но сейчас боли совсем не было, и притяжению было сложно противостоять. — Джим… — прохрипел Джон. Вот чёрт, ну он и попал. — Морфий, — Мориарти кивнул помощнику, тот перенёс Джона на кровать. Сделав заметку, избавится от этого человека, Джим отослал его наверх. — Ты мог умереть от болевого шока, в мои планы это не входит. Джим покосился на ладонь Джона. Их разделяло не больше полуметра. — Ты же понимаешь, всё, что должно — случится, — он накрыл руку Джона, сжимая его пальцы, — Я тоже не рад, что это ты. Но увы, делать особенно нечего. Разве что тебе захочется повторения прошлого дня. Только всё будет еще хуже. Каждый день сдвигает границы, словно петля затягивается на шее. — Пальцами второй руки он коснулся щеки Джона. — Ты тоже всё это чувствуешь. Джон судорожно выдохнул: ему хотелось быть ещё ближе к Джиму и как можно дальше от него. Прикосновение обожгло огнём, волна жара прокатилась по всему телу. А Мориарти, словно желая добить, не отпускал его и снова касался. О да, он чувствовал обжигающее желание и не мог даже перевести дыхание, сердце замирало от огня, ужаса и ненависти. Страшный коктейль смешался в его душе. Он хотел большего и одновременно с этим оказаться как можно дальше. — Не делай этого… — едва слышно прошептал он. — Не надо… Он поднял руку, осторожно касаясь пальцев Джима. Было так приятно чувствовать его, буквально необходимо. Стоило большого труда не упасть в его объятья, и за эту слабость Джон ненавидел себя. Ненавидел Джима и эту чертову связь. — Спасибо, что не дал мне умереть… — тихо произнёс он, отведя взгляд. — Не благодари. Джеймс чувствовал разливающееся тепло по венам. Вот он, в его руках. Не может оказать сопротивление. Его… Потянувшись, Джеймс провёл кончиком носа по щеке Джона. — Не сопротивляйся. Будет больнее, — прошептал он, имея в виду не только связь. — Джон… В нём разгорался какой-то страшный огонь, желание обладать… И вряд ли могло хоть что-то его заглушить. Он чувствовал, как связь притягивает их друг к другу, лишая возможности сопротивляться этому неестественно сильному желанию. — Тише… — чувствуя вялое сопротивление, которое было так легко преодолеть, Джеймс коснулся его губ. Джону казалось, что он задыхается, его непросто влекло к Джиму, он чувствовал, словно горит, и каждое прикосновение обжигало ещё сильнее. И это было таким желанным, и как бы разум ни кричал о том, что он потом пожалеет, им просто управляют, его используют… Не было возможности отстраниться. — Нет… Джим… — слабо прошептал он, прежде чем его рот заткнули поцелуем. В этот момент разум словно захлебнулся в возбуждении. Руки скользнули по плечам Джима, обнимая, притягивая к себе. Джон с необычной для себя жадностью ответил на поцелуй. Всё в нём было одним горячим желанием. Нестерпимым и всепоглощающим. Никаких других мыслей не было в голове, только ощущение жара чужого тела, даже сквозь ткань это тепло обжигало как раскаленные угли. Джон сжал пальцы, сминая ткань дорого костюма. Секундный поцелуй, и Джеймс почувствовал, как сопротивление было преодолено. Он смял губы Джона, терзая их жадным поцелуем, и повалил его на узкую кровать, скользя ладонью по телу, сокрытому одеждой. На секунду убрав руки, он сбросил с себя пиджак и ослабил узел галстука: полностью раздеваться было слишком долго… — Джон… — скользнув губами по его шее, он наткнулся на ворот свитера. Слишком много одежды… Стянув с доктора первый слой, Джеймс впился зубами в предплечье, зализывая след языком, и расстегивая пуговицы на рубашке Джона. — Мой. Сегодня ты мой, — прошептал он, глядя в затуманенные глаза доктора. И, закончив с рубашкой, переключился на брючный ремень. Против собственного желания Джон застонал. У него голова шла кругом и сердце замирало от переизбытка эмоций. Он плавился от ощущений, страсть затмевала разум и взгляд. Одежда была тесной и, казалось, что от нее кожа горела словно воспаленная. Он был только рад избавиться хоть от какой-то ее части. И чужое тело жгло своей близостью, обволакивало разум чужим ароматом. Джон вдыхал воздух и все меньше мог осознавать происходящее. Хотелось еще и еще. Губы горели от чужой ярости, но он снова потянулся, ловя поцелуй, но в этот раз собираясь отобрать инициативу себе. Главное — не думать, с кем он. Джеймс стремился скорее получить желаемое. Ему нужно было обладать Джоном и он действовал ведомый страстью, мало заботясь о партнере. Поцелуи, больше похожие на укусы… Разобравшись с молнией на чужих брюках, Джеймс привстал, не прекращая поцелуя, и стянул их до колен Джона, тут же накрыл его пах ладонью, массируя через белье. — Джон… — оторвавшись от покрасневших губ, Джеймс встал с кровати, стягивая с Джона брюки и белье, и подпнул ближе аптечку. Полураздетый, растрепанный с горящими губами… Джон выглядел так развязано и вместе с тем невинно, что это еще больше подливало масла в огонь. Джеймс дернул его на край кровати, вклиниваясь между ног и навис сверху, целуя шею и грудь Джона, прижимая его к кровати. Свободная рука нашарила в аптечке баночку медицинского вазелина. Джон не хотел быть таким и вместе с тем хотел до безумия, он смотрел в темные глаза Джима почти растворяясь в них, чувствуя, что теряет волю. — Подожди… — прохрипел Джон, облизнув губы, — Ты… слишком одет. Он тянулся руками к Джиму, лихорадочно пытаясь сравнять их положение, не потерять окончательно восприятие происходящего. Он тяжело дышал, с трудом вдыхая горячий воздух, чувствуя себя так, словно горит в лихорадке. Джону казалось, что каждое прикосновение Мориарти выжигает на нем клеймо, страсть и желание затмевали разум, не давая и шанса на то, чтобы одуматься и сопротивляться. — Плевать, — Джеймс перехватил ладонь Джона и, коснувшись её губами, прикусил запястье, оставляя розовый след зубов на точке пульса. — Расслабься, — он открутил крышку флакончика, выдавливая маслянистую мазь на пальцы, и мазнул между ягодиц Джона, нащупывая тугой анус. — Чёрт… Джон… Джеймс не мог ждать дольше, он с усилием протолкнул внутрь палец и почти сразу второй, резко растягивая, не заботясь об удовольствии партнера. Страсть лишь немного могла сгладить ощущения, но Джеймс уже не мог притормозить и действовать осторожней. Страсть обжигала каждым прикосновением. Будь Джим осторожнее, у Джона не было бы и мысли сопротивляться. А так, боль от его торопливости перебивала сжигающую страсть. В какой-то момент её стало слишком много, и он с ужасом осознал происходящее. И поэтому попытался вырваться, отстраниться, пусть в таком положении это и было безнадёжно: слишком слаб и изнурён болью. В голове пульсировала паническая мысль, что нет, только не так. Джеймс лишь слегка растянул Джона, заменяя пальцы головкой члена, придавил Джона к кровати, удерживая в таком положении. — Скажи, что ты этого хочешь, — попросил он, чуть надавливая. — Давай, Джон. Скажи это. — Нет, чёртов ублюдок, — прохрипел Джон. Считается, что насилия больше всего боятся женщины, но нет, все этого боятся. И сейчас Джон был в панике, всепоглощающем почти животном ужасе. Не было больше никаких других ощущений, только ужас неизбежного. Почувствовав сопротивление, Джеймс чуть ослабил напор, но не настолько, чтобы перестать. Желание никуда не делось, только сильнее разгоралось. Он накрыл пах Джона, медленно проводя скользкими пальцами по его члену. — Не дёргайся, — посоветовал он, глядя в глаза доктора, — только хуже будет. Он медленно надавливал головкой, растягивая сжимавшиеся мышцы, и эта была та же боль, только растянутая во времени. Джеймс чувствовал отголоски чужой паники, но за двойным заслоном наркотиков и страсти, не мог осознать, что происходит с Джоном. Толкнувшись, он, наконец, полностью преодолел сопротивление, входя в него. И, застонав, замер, впиваясь пальцами в бёдра. По мнению Джона, и так было хуже некуда. Он пытался отстраниться и не мог, прижатый к кровати с неожиданной силой. Боль затмевала собой всё сознание, заполняя каждую клетку его тела. Из горла вырвался стон, но это был стон боли. Ему казалось, что Джим, проникая в него, разрывает. Прикосновения пальцев Мориарти к его члену не могли дать и тени облегчения. Джон даже не осознавал, что из глаз катятся слёзы, дыхание перехватывало, сбивая биение сердца. Он думал только о том, чтобы всё это скорее закончилось, и его оставили в покое. Боль убивала, и он почти хотел умереть. Как можно с этим всем жить дальше? Джеймс глухо застонал, уткнувшись в плечо Джона. Чужие эмоции пробивались даже через пелену страсти. Он поднял взгляд, видя, как по щекам Джона катятся слёзы. Остановится он уже не мог. — Тише, — прошептал он, осторожно целуя в уголок губ, — прости… Всё это вырывалось само по себе, и Джеймс сомневался, что Джон его слышал. Он постарался задержаться и не шевелиться как можно дольше, но всё же не смог остановиться совсем. Медленно начав двигаться, он пытался хотя бы сейчас быть осторожным, пусть и было уже поздно. Джон не слышал, что ему говорят, его глаза смотрели в потолок подвала. От толчков Джима всё тело вздрагивало. Он старался не думать о происходящем, отстраниться, иначе паника и ужас снова затмят собой все его мысли. Хотя их и так не было. В голове было пусто. Он не смирился, но не находил сил больше сопротивляться. В голове замкнутым кругом крутилась мысль, чтобы всё это скорее закончилось. О собственном возбуждении не могло быть и речи. Что принесёт связь, скреплённая таким образом? Джеймс не мог продолжать: его затапливала чужая тьма, словно опустошённость Джона и из него высасывала все силы. Связь начинала действовать, связала их друг с другом. И первое, что ощутил он, был холод. Он вышел, зашипел от собственного возбуждения: тело не могло перестроиться так быстро. Пара движений ладонью, и оргазм принёс облегчение, а не удовольствие. Что он наделал. — Джон… — Мориарти наскоро надел брюки. От холода сердце словно сдавливало. Каково Джону если до него доходят только отголоски его чувств? — Джон… — оглядевшись, Джеймс нашёл одеяло и закутал им доктора, стараясь понять, что же ему делать дальше. Голова Джона безвольно моталась, когда Джим пытался завернуть его в одеяло. Он так сильно старался абстрагироваться от происходящего, выстроить стену нечувствительности и, кажется, перестарался и отрубил всё восприятие из опасений, что боль и страх разорвут его разум. Всё тело болело, но он воспринимал это отстранённо. Наконец, до его сознания достучались слова Джима. Что он мог сказать? Ничего. Отвернувшись, Джон смотрел в стену, лишь бы не видеть Мориарти. Хватало уже того, что он чувствовал причинённую боль. — Оставь меня в покое… — наконец, он нашёл в себе силы, чтобы сказать хоть что-то связное. — Мне позвать врача? — Джеймс чувствовал его боль, и это оглушало. Он не знал, что делать впервые сочувствуя другому человеку, который страдал из-за него. Так дело не пойдёт. Набрав в шприц ещё один кубик морфия, Джеймс приблизился. — Я хочу тебе помочь. Станет легче. Джон, пожалуйста. Я больше пальцем к тебе не прикоснусь, только дай мне помочь! Джон молча повернулся к Джиму. Он не мог сейчас сесть: боль от насильственного вторжения давала о себе знать. Выпутавшись из одеяла, он смотрел на Мориарти, не отстраняясь, но и не двигаясь вообще. В глазах застыла пустота. Сейчас Джон просто подчинялся чужим словам, и ему было всё равно, что именно собирался сделать Джеймс. В голове промелькнуло, что он сталкивался с последствиями подобного, прекрасно знал, как тогда можно чувствовать и реагировать, и странно, что сейчас всё это испытывал он сам. Его не сломила война, а вот тут не смог… Джон не сопротивлялся, и Мориарти даже не знал, плохо это или хорошо. Он приблизился, вколол морфий ему в вену. — Скоро подействует, — прошептал он, стирая влажный след со щеки Джона. Он чувствовал его боль, не физическую, но душевную, и это не могло дать ему действовать, как он думал раньше. Скоро ощущения поутихли: Джон заснул. Конечно, нельзя будет держать его на наркотиках всё время — мелькнула в голове Джеймса предательская мысль, — но жаль… Он кое-как одел доктора. Вряд ли тому понравится, если кто-то ещё будет знать о том, что произошло. Достаточно врача… Вызвав охрану, Мориарти набрал номер Морана. Не отвечает. Неужели так крепко спит? Джона переместили в дом, в гостевую рядом с комнатой Мориарти. Потом пришёл врач. Джон спал, а Джеймс мерил шагами коридор за дверью. Всё то, что он проделал, останется втайне. Он не думал, что боится огласки сам, не только из-за Ватсона. Оставив перечень лекарств, доктор ушёл, а Джеймс устало опустился в кресло, глядя на Джона. В большой кровати тот казался беззащитным. Хотя таким его сделал он сам. Джон, уснув, провалился в привычный кошмар войны, но теперь к обычному сюжету с ранением примешался ещё один, куда более пугающий. Застонав, он открыл глаза, не сразу понимая, где он. Повернув голову, упёрся взглядом в сидевшего в кресле Джима. Глаза расширились от шока, стекленея от вспыхнувшего ужаса. Он всё вспомнил и пожалел, что боль не стёрла память. Джон повернулся на бок, потому что лежать на спине было неудобно. Он попытался сесть. Хотелось убраться отсюда и скорее. — Верни… меня домой… — прохрипел он, облизнув пересохшие губы. Плевать на связь, он хотел быть как можно дальше отсюда, от этого человека и связанных с ним воспоминаний. Джеймс ждал, когда Джон очнётся, и вот это случилось. Его обожгло страхом и ненавистью. Ну, а на что можно было рассчитывать? — Хорошо. Как только тебе станет лучше, — Джеймс поднялся и ушёл из комнаты, убегая от того, что сделал. — Нет. Сейчас же! — слова влетели в закрывающуюся дверь. Проклятье. Было больно, пусто и всё ещё страшно. Джон старался убедить себя, что, в сущности, справиться можно со всем и с этим уж точно. Но отчуждение и боль никуда не девались. И страдания были не только физическими. Он обессилено упал на кровать, закрывая глаза и сжимаясь в комок. Хотелось вернуться домой, быть как можно дальше от этого ненормального. К чёрту связь, всё к чёрту — он видеть его не может. Джеймс приставил к Джону человека, который мог бы выполнять его просьбы. Он надеялся, что в его отсутствие Ватсону станет лучше. Распорядился, чтобы ему приносили еду и воду и вовремя давали лекарства. Мориарти ни о чём не мог думать, кроме Джона и того, что он сделал. Он понимал, что ничем не исправить его вину. Значит, ему жить с этой чужой болью, пока они не разорвут связь. Но Джону жить с ней всю жизнь… Он пытался понять, как может помочь ему, но ничего не приходило в голову.