Награда героя, мечта королевы (триптих "Оба", часть II)

Они забыли обо всем, кроме друг друга; весь мир, казалось, перестал существовать для них, отступив в тень. Это были просто мужчина и женщина, два обнаженных тела, жаждавших слиться воедино. Оба хотели узнать один другого, распробовать не спеша, но не могли – слишком долго им пришлось ждать. Немного неловкие, они все еще не знали, чего ожидать друг от друга, не были уверены, чего именно хочется другому, но жадно ловили каждый намек, чтобы удовлетворить малейшее желание. Он осыпал ее груди жадными поцелуями, а она, сгорая от нетерпения, уже заставила свою руку скользнуть вниз между их телами и направила его в себя. Проникнув в ее обжигающую глубину одним быстрым движением, сразу по рукоятку, он вдруг замер; страшная мысль поразила его, как удар копья в сердце: что, если все это только сон и она опять исчезнет, растает, оставив его рычать от неутоленной страсти и метаться в мучительном одиночестве на его холодной узкой постели? Но она никуда не исчезала, она была здесь, и, тяжело дыша, с тихими чувственными возгласами встречала ответным движением бедер каждый его удар, крепко обнимая его ногами. И ее губы, такие полные, сладкие как сбывшаяся мечта, были прямо перед ним, и он мог целовать их сколько вздумается. Она прикусила его нижнюю губу и, не прерывая поцелуя, застонала, когда он, слегка изменив положение бедер, нашел новое, особенно отзывчивое на ласку место внутри нее. Когда он услышал, как она со стоном произносит его имя, на глаза его навернулись слезы – вот глупость. Сгорая от стыда, он поспешил отвернуться, чтобы вытереть их о плечо, но она видела все, поймала его лицо между ладоней и собрала дрожавшие на его ресницах капли губами. – Да, – шептала она, как будто прочитав его мысли, – Это все правда, это действительно ты, действительно я! Хочешь, я снова позову тебя? Хочешь, закричу? – Он смог только ахнуть в ответ, а она и правда выкрикнула его имя, заставив эхо повторять ее стоны, – Да, о да, пожалуйста, еще, так сладко!.. Он хотел, чтобы это длилось бесконечно, но природа брала свое, и, когда она почувствовала, как он близок к финалу, она с тихим смехом освободилась из его объятий и прошептала с лукавой улыбкой: – Не так быстро, мой медведь! Она поставила его на колени и опустилась на него лицом к лицу, заставив его поддерживать ее под бедра. Он с радостью постарался доказать, на что способен, крепко держа ее на весу своими сильными руками, нанося один за другим неглубокие резкие удары. Снова она ускользнула, толкнула его в грудь, заставив лечь на спину, и села на него верхом. Прижимая его руки за запястья к ковру у него над головой, она дразнила его мучительно медленными движениями бедер, а когда он попытался шевельнуться под ней, тут же ущипнула его сосок. – Хочешь быстрее? Попроси! – Сжалься, королева, пощади... Я не могу, это так прекрасно... – Ты, похоже, не так уж этого и хочешь, – дразнила она. – Кхалиси, умоляю!.. Это слово в его устах обладало над ней такой властью, что она тут же запрокинула голову с громким стоном, тело ее, блестевшее от пота в свете лампы, свела сладкая судорога, и она упала ему на грудь. С нетерпеливым рычанием он, в свою очередь, прижал ее к ковру, наслаждаясь гаснущими волнами восторга, пробегавшими по ее телу – отзвук этого восторга, этой дрожи доставался и ему. Она была не в силах пошевелиться и просто отдавалась его необузданной страсти с бесстыдной улыбкой. Когда он, наконец, выскользнул из нее, за какое-то мгновение до того, как кончил ей на живот, ей уже казалось, что она словно растворилась. С блаженным стоном он неловко откатился в сторону и растянулся на спине рядом со своей возлюбленной. Глубоко вздохнув, он повернул к ней голову: – Если я сейчас умру, то умру самым счастливым человеком на земле. – Ну о чем ты думаешь? Я вот думаю о том, что уже хочу тебя снова. Тебя – и хотя бы глоток воды. И какой-нибудь платок, – промурлыкала она ему на ухо, – Ты меня совершенно залил. – Возьми то, что осталось от моей рубашки. Все равно придется искать новую. – Я буду по ней скучать, – прошептала она... Потом она увидела на ближайшем к ним углу стола блюдо с фруктами, потянулась и поднесла к его губам персик: – Я принесла тебе персик, – прошептала она, глядя ему в глаза. С тихим смехом он привлек ее к себе: – Да, я помню. Она заставила его откусить большой кусок. Струйка сока сбежала по его щеке и дальше, по шее, и она наклонилась, чтобы слизать сладкие капли, а потом заставила его откусить еще раз и накрыла его губы своими, чтобы поймать сок еще до того, как он прольется. Не размыкая губ они сражались за последний кусочек персика. С приглушенным смехом он перекатился по ковру так, чтобы она оказалась под ним, и уступил лакомство. Она проглотила и облизнулась: – Вкусно! В ответ он снова припал к ее губам и двинул бедрами, чтобы она почувствовала, как он уже возбужден – опять. Она простонала: – Да, только у меня еще все болит. Мы меняли положение столько раз, что у меня там сухо как в Красной пустоши. – Этому легко помочь, – с лукавым огоньком в глазах он принялся целовать ее тело, опускаясь все ниже и ниже. Она медленно согнула колени и распахнула бедра навстречу его губам. – Вкусно, – шептал он, старательно работая языком, – Очень вкусно! Она хотела отдаться ему поскорее и принялась ласкать себя пальцами, пока его язык танцевал чуть ниже, готовя ее к новому вторжению. – Давай! – наконец, прошептала она, и он поспешил повиноваться. Страсть сменилась на этот раз глубокой нежностью. Овладевая ею, он прижался лбом к ее лбу, а она приняла его с довольным вздохом, пристально глядя ему прямо в глаза, и снова обняла его ногами. Прежде он бросался к ней как волны обрушиваются на скалы Медвежьего острова, сейчас он не спешил, стараясь прочувствовать и запечатлеть в памяти каждое мгновение, дразнил ее неторопливыми, размеренными движениями, поцелуями сладкими и чуть терпкими, как черника, ласками медлительными, как сосновая смола, бесконечно долго стекающая по коре такими редкими на Севере жаркими летними вечерами. И она наслаждалась им, то проводя пальцами по его спине, то опускаясь к бедрам, то перебирая его волосы. Он держал в ладонях ее лицо как величайшее свое сокровище, и она чувствовала, как дрожат от напряжения его плечи – он слишком долго опирался на локти, чтобы не раздавить ее. Она заставила его лечь на спину и оседлала его, положив его руки себе на грудь и запрокинув голову. Она поморщилась, когда он случайно недостаточно бережно коснулся ее сосков и добавила с тихим смехом: – Осторожнее, медведь, они еще слишком чувствительные! Он сел, обвив руками ее талию, и попросил прощения глубоким поцелуем. Прощение было ему даровано. Более того, она что-то прошептала ему на ухо, почти краснея, соскользнула с него и, повернувшись к нему спиной, встала на полу на колени и, полуобернувшись через плечо, предложила губы для поцелуя. Он задохнулся; он был достаточно опытным, чтобы понимать, что между двумя любящими, желающими одного и того же, не существует унизительных способов заниматься любовью. В конце концов, некоторые вещи из тех, что он просто обожал, казались унизительными другим мужчинам. И все же для нее отдаться ему вот так... Он опустился на колени позади нее и нежно прижался к ее губам, а потом шепнул: – Королева моя, боюсь, что, если я возьму тебя так, я превращусь в дикого зверя. Краснея как девушка, она шепнула в ответ: – И прекрасно. Превратись. Именно этого я и хочу. И... я не успела тебе сказать в прошлый раз: не выходи, не страшно. Воспламененный ее приказом, он властно провел ладонью по ее спине и слегка толкнул между лопаток. Что-то промурлыкав с томной улыбкой, она поддалась, прижавшись виском к ковру, и перебросила через плечо волосы, чтобы они не мешали ей смотреть на него. Он был напряжен как взведенный арбалет, на лице его не на жизнь, а на смерть боролись животная страсть и подлинная нежность. Нежность победила на время, и он склонился, чтобы убедиться, что она по-прежнему готова принять его, тут же забылся и жадно принялся ласкать ее языком, пока она не взмолилась наконец взять ее здесь и сейчас. С глазами затуманенными как у пьяного он крепко сжал ее бедра, овладел ею одним быстрым мощным движением и бросился с места в карьер. Низким хриплым голосом, который был так непохож на ее обычный, она приказывала ему: – Глубже, сильнее! Он повиновался, но она продолжала умолять, не отрывая от него взгляда и посасывая свой палец так, чтобы он мог ее видеть. Как он и говорил, все это и правда превратило его в дикого зверя: оскалив зубы, с искаженным лицом, дрожа от напряжения каждым мускулом, насаживая ее на себя он уже не стонал, а рычал, а она только просила еще и еще, такая упоительно узкая от судорог наслаждения, до которых он ее довел. Этого нельзя было вынести долго, и вскоре он, содрогнувшись всем телом, нанес еще несколько последних, слабеющих ударов и, задыхаясь, без сил рухнул рядом с ней на ковер. Она, в таком же изнеможении, подползла к нему поближе и положила голову ему на грудь. Улыбаясь, она слушала, как биение его сердца становится все более размеренным. Наконец он смог поднять руку и принялся медленно гладить ее спутанные волосы. – Что я с ними наделал, – прошептал он, а она только смеялась, водя кончиком пальца по старым шрамам на его груди и животе и время от времени прижимаясь к его коже губами. И вот в эти мирные, блаженные минуты, гораздо более интимные, чем самые страстные объятия, оба они вдруг услышали ворчливый голос человека, сидевшего за столом: – Седьмое пекло! Неотразимый любовник и непобедимый воин Даарио Нахарис, красавец в полном расцвете сил и наемник, достигший вершины своей профессиональной карьеры, между прочим, подперев рукой голову грыз абрикос. На столе перед ним лежала уже целая гора абрикосовых косточек и стоял пустой кувшин из-под вина. Одна из ламп догорела, вторая тоже готова была вот-вот угаснуть. Где-то снаружи перекликались часовые: пришло время смены караула, уже второй с тех пор, как Дейнерис и Джорах потеряли счет времени. Дейнерис, пробудившись от грезы, подняла голову с груди Джораха и уставилась на Даарио как на незнакомого. Джорах поморщился при звуках голоса, возвратившего его к действительности – действительности, в которой ситуация складывалась удручающе нелепая и неловкая. Покончив с абрикосами, Даарио выбрал косточку, вне себя от обиды и досады раздробил ее рукоятью кинжала прямо на столе и бросил ядрышко в рот, только с тем, чтобы тут же с проклятием выплюнуть его: оно было невыносимо горьким, почти таким же горьким, как и последние несколько часов. – Вот так, значит, да? Я соединяю любящие сердца, и что я с этого имею? – Ты хотел смотреть, помнишь? – проборомотал Джорах, прикрыв глаза. – Ну не так же! Вы занялись друг другом, как будто меня тут нет и не было! У меня, между прочим, тоже есть самолюбие. Джорах уставился в потолок: – Если бы мне давали по золотому каждый раз, когда я завидовал тебе, я бы купил Королевскую Гавань и нанял бы всех Лэннистеров, сколько их ни есть, чтобы они плясали для меня. В голом виде. – А, так вот, значит, каково это – быть тобой! Теперь я понимаю. Это даже немного утешает. В конце концов, что я горюю? Она выбрала меня и держала при себе все это время, а ты только и знал, что провожать ее голодными глазами и пускать слюни, и, если бы не я, так и продолжал бы до сих пор. Где благодарность? – Я глубоко благодарен. Ничего этого не было бы, если бы не ты. Менестрели будут петь о твоем благородном самопожертвовании. – Менестрели вряд ли, скорее пьяные матросы. Ну и дурак же я!.. Дейнерис устала от их препирательств. Она поднялась и обернула вокруг тела так давно сброшенное платье. – Оба, замолчите. Вы оба дороги мне, по-разному... – тут она запнулась и немного покраснела. Даарио усмехнулся и облизнул губы, но тут же поперхнулся своей усмешкой, так как увидел, что бровь его королевы стремительно взлетела вверх – крайне дурной знак. – Я хочу держать вас при себе обоих, и вам придется найти способ с этим смириться. Ее тихий голос становился все холоднее и холоднее, ее губы, едва заметно припухшие от поцелуев, слегка искривились: – Я приказываю вам беречь друг друга. Если с одним из вас случится хоть что-то, я обвиню во всем другого и подвергну его медленной, унизительной и мучительной смерти. Я хочу, чтобы у меня были вы оба. Оба – или никого. Обыкновенно так не бывает, но я – не обыкновенная женщина. Если пожелаете, можете уйти со службы, навсегда, но ваших препирательств я больше слышать не хочу. А теперь убирайтесь, оба, и пришлите мне служанку с водой и вином. Джорах и Даарио подобрали одежду и, спотыкаясь на ходу, вышли в коридор. Там они оделись при свете потрескивавшего на стене факела и мрачно переглянулись. Даарио спросил шепотом: – Думаешь, получится? Джорах мог только пожать плечами, однако потом он повернулся к Даарио и протянул ему руку: – Можно попытаться. Ради нее. Некоторое время они смотрели друг другу прямо в глаза, и, наконец, Даарио принял протянутую ему руку и крепко сжал ее. Как брат. Ну, почти.