Так поступают мужчины

      Меня не было неделю. Я просила отца никого ко мне не пускать, кроме Такашимы-сэнсей, поэтому о том, что творится в команде, я не имею никакого понятия. Неизвестность пугает, и всё чаще вспоминаются события трёхлетней давности, когда меня выписали из больницы после аварии. Я не выдержу этот кошмар ещё раз.       Костыли, без которых мне теперь нельзя ходить, кажутся клеймом позора. Ортопедический бандаж под блузкой незаметен, но из-за него спина становится неестественно прямой, привлекая внимание окружающих. Все попытки делать вид, что не замечаю пристальных взглядов, стоят нечеловеческих усилий. Хорошо, что вся команда в курсе моей травмы, а потому можно не опасаться глупых вопросов в духе «Что-то случилось, Норикава-сан?», от которых во мне просыпается желание убивать.       Я прихожу после основной тренировки, чтобы меня видело как можно меньше народу. Обычные ученики, скорее всего, разошлись по домам, второй состав по большей части уже отдыхает, а потому и свидетелей моего позора не так много.       — Это же Норикава!       Голос на удивление радостный, и мне становится неловко. Я нехотя поворачиваюсь на оклик и вижу Савамуру. Не знаю, что меня раздражает больше: его жизнерадостность или непривычно доброжелательное отношение ко мне.       — Хах, и вправду! — усмехается Исашики-сэмпай, стягивая шлем и закидывая биту на плечо. — Выпустили из лаборатории?       Я непонимающе хмурюсь.       — Дзюн сказал, что над тобой ставят эксперименты, — в своей прямолинейной манере поясняет Юуки-сэмпай, и Исашики-сэмпай тут же заходится в крике, что тот всё не так понял.       Я молчу, не зная, как мне реагировать. Менеджеров редко считают полноценными членами команды, а потому подобный интерес к моей персоне со стороны основного состава, с которым я почти не пересекалась, настораживает. Кроме того, я помню слова Мэя, а потому морально готовлюсь к неприятным сюрпризам.       — Ты без сопровождения и почти на своих двоих, — замечает Миюки, подходя сзади. — Значит, всё обошлось?       — Почти, — уклончиво отвечаю я, стискивая костыли. — Ходить буду, но из-за перерыва в процедурах возникли осложнения.       Я стараюсь говорить ровно, чтобы не вызвать никаких подозрений. Миюки хмурится, улавливая в моём тоне что-то не то, но, видимо, настолько смутное, что не решается спрашивать.       — Норикава, ты, главное, не вздумай вслед за Тамбой-сэмпаем бриться налысо, — довольно громко шепчет Савамура и заливается довольным смехом.       Я снова непонимающе хмурюсь, потеряв логическую нить. Он что, решил, будто я повторяю за Тамбой? Что за бред?       — Не обращай внимания, он просто придурок, — вздыхает Миюки. — И перестань так злобно коситься, никто не собирается тебя ни в чём обвинять. Это не средняя школа, и ситуация с Нарумией не повторится. Так что расслабься, здесь все рады тебя видеть.       Я вздрагиваю. Его наблюдательность бесит, но я не решаюсь вступить в спор, заостряя внимание окружающих на моей подозрительности.       — Катаока-сан и Такашима-сан в тренерской? — спрашиваю я, переводя тему.       Говорю тихо, и из-за смеха меня почти не слышно.       — Савамура, уткнись, достал ржать! — злится Курамоти-сэмпай и отвешивает кохаю пинок.       — Тренер у себя, Норикава-сан, — отвечает тем временем Коминато-сэмпай, а затем прибавляет к пинку увесистую затрещину. При этом с его лица не сходит ангельская улыбка, и мне становится завидно, насколько хорошо он контролирует эмоции.       Я благодарно киваю и ковыляю в нужном направлении. За спиной остаются вопли Савамуры, раздражённые крики сэмпаев, и потому я не сразу понимаю, что за мной кто-то идёт. Оглядываюсь и вижу Миюки.       — Я сама найду дорогу, — бросаю я через плечо, тщётно надеясь, что он отстанет.       Не отстаёт. Догоняет и подстраивается под мой шаг. Я смотрю прямо перед собой, игнорируя присутствие кэтчера, но это непросто. Звук шагов, легкомысленное насвистывание, запах пыли и пота — всё это настойчиво кричит о его присутствии, и потому я не выдерживаю и останавливаюсь.       — Что тебе надо?       Миюки перестаёт изображать дурачка и поворачивается ко мне.       — Норикава, ты собираешься уйти? — спрашивает он серьёзно.       Сердце пускается вскачь, отдаваясь дрожью в пальцах.       — Откуда ты узнал? — севшим голосом бормочу я.       Парень криво усмехается:       — Пытался расспросить о твоём состоянии Миякаву-сэнсей.       Я закусываю губу и опускаю глаза. О да, после произошедшего тётя Киёко рвёт и мечет. Боюсь себе представить, что она наговорила Миюки, — если там повторялась хотя бы десятая часть тех слов, что выслушивала всю неделю я, то удивительно, как это он до сих пор со мной разговаривает, а не обходит десятой дорогой.       — Так будет лучше. Для всех, — выдавливаю я.       — Так будет лучше для твоей тёти, — возражает Миюки. — Норикава, не делай глупостей. Неужели ты готова снова отказаться от бейсбола?..       Я поднимаю взгляд, и он умолкает. Мне не нужно ничего говорить — моё лицо достаточно красноречиво. Я даже не пытаюсь прятать свои эмоции или маскировать их под что-то более радостное, и поэтому наш разговор можно считать оконченным.       — Надеюсь, ты не пожалеешь о своём решении, — наконец, роняет Миюки и, не прощаясь, уходит.       Я смотрю ему вслед, и сердце рвётся на части. Дыхание перехватывает от желания кричать, а пальцы до боли впиваются в пластиковую обмотку костылей. Идиот. Какой же ты идиот, Миюки!       На автопилоте я бреду в тренерскую, вручаю Такашиме-сэнсей письменное заявление об уходе из клуба. Прощаюсь, выхожу — и сталкиваюсь с Такако-сэмпай, которая со слезами на глазах извиняется передо мной за то, что не заметила моего состояния неделю назад. Терпеливо выслушиваю, успокаиваю, что не держу на неё зла. Ковыляю к воротам, не замечая ни заходящего солнца, ни наворачивающих круги вокруг стадиона Савамуру и Фурую, ни проходящих мимо смеющихся сэмпаев из команды.       — Всё в порядке? — спрашивает папа, когда я залезаю в машину.       — Да, всё замечательно, — эхом отзываюсь я, запихивая костыли на заднее сиденье.       Папа хмурится, но ничего не говорит. Правильно, молчи. Лучше молчи, иначе я не выдержу и лопну от переполняющих меня чувств.       Лишь оказавшись дома и уткнувшись лицом в подушку, я позволяю себе закричать. Кричу, пока не садится голос, не начинает болеть горло и не сводит судорогой шею. Затем беззвучно плачу.       Какой же ты идиот, Миюки Кадзуя. Если бы ты, именно ты попросил меня остаться менеджером, я бы передумала.