Так поступают мужчины

      Миюки, как и обещал, приходит на отпевание. В строгом чёрном костюме, серьёзный и печальный. Здоровается с отцом и тётей, которую прямо-таки перекосило при его виде, затем подходит ко мне и до самого конца церемонии остаётся рядом. Мы почти не разговариваем, но я ощущаю его присутствие за спиной, и это помогает мне выдержать этот кошмар.       Дом полон родственников, друзей семьи и коллег мамы. Как только церемония заканчивается, сбегаю во внутренний двор, потому что видеть траурные лица выше моих сил. Сажусь на деревянный настил террасы и бездумно смотрю в небо.       — Вот ты где, — слышу я насмешливый голос и поворачиваюсь к Миюки.       Он садится рядом и ставит на настил две чашки с чаем. На мой удивлённый взгляд поясняет:       — Чие-тян постаралась.       Я благодарно киваю и беру чашку в руки. Только сейчас понимаю, насколько озябли мои пальцы — толком не разобрать, горячий ли чай или же ледяной. Лишь через время чувствительность возвращается — значит, всё-таки горячий.       Мы сидим молча и наслаждаемся чаем. С Миюки нет нужды говорить, и мне уютно просто от одного его присутствия. Время течёт медленно, секунды кажутся часами, и только медленно пустеющая кружка подтверждает, что мы не застыли, потерявшись в безвременьи. Жаль, что ничто на свете не длится вечно.       — Отец сказал, что принял это решение из-за меня, — первой нарушаю я тишину, когда в чашке остаётся меньше половины. Миюки косится на меня, но не спрашивает, позволяя самой продолжить. — Содержание мамы требовало больших денег — почти вся зарплата уходила на оплату медицинских счетов, ведь помимо мамы были и мои процедуры. И отец решил, что мне эти деньги сейчас нужнее.       Я замолкаю, рассматривая узор из чаинок на дне. Я бы хотела найти крайнего, на которого можно свалить вину за происходящее, но вместо этого пытаюсь найти оправдание. Ненавидеть отца, тётю, врачей за это жестокое решение — простой выход, который помог бы справиться с невыносимой болью потери. Ненавидеть проще всего — я знаю. Я ненавидела. Бейсбол. Миюки. Себя. Не хочу, чтобы это продолжалось.       — Эти три года я словно была в коме вместе с мамой, — я заставляю себя говорить, потому что держать это в себе и дальше невозможно — ещё немного, и я просто лопну, как воздушный шарик, в который вкачали слишком много воздуха. — Сотни раз я задавала себе один и тот же вопрос: «Кто ты, Норикава Акира? Кто ты без бейсбола, без питчерской перчатки, без горки?» и не находила ответ. Я чувствовала себя пустой оболочкой, из которой вынули то, что делает человека человеком. Я привыкла быть Акирой-чан — самоуверенным наглым мальчишкой, обожающим бейсбол до потери пульса. Порой мне кажется, что это и была настоящая Норикава Акира.       Я закрываю глаза и сглатываю вставший в горле ком. Миюки молчит. Не знаю, интересны ли ему мои откровения, но я должна выговориться, потому что чувствую — завтра, когда маму похоронят, вместе с ней не станет и той Акиры, что всё ещё считает себя гениальным питчером. Трёхлетний кошмарный сон закончится.       — Эта чёртова авария разрушила всё. В один миг я перестала быть собой — ни горки, ни бейсбола, ни даже возможности подняться на ноги без бандажа, — продолжаю я, и мой голос предательски дрожит в такт таким же дрожащим пальцам. — Всеми отвергнутое нечто, которое уже не мальчик, но ещё и не девочка. Что делать? Как себя вести? Кем быть? И не у кого спросить совета — от меня отвернулись все, на кого прежде могла положиться. Не представляешь, как, оказывается, страшно быть девчонкой! Я первый месяц не могла заставить себя зайти в женский туалет, хотя в мужском меня встречали чуть ли не кулаками. Носить юбку, не драться и, самое главное, навсегда забыть о бейсболе — худший из кошмаров…       — Тебе следовало сменить школу, — со вздохом замечает Миюки. — На новом месте нашла бы подруг, научилась бы вести себя, как девчонка, и избежала бы гонений со стороны Мэя…       Я невесело хмыкаю.       — Я в тот момент вообще мало что понимала, а отец разрывался между работой, больницей, судами и долгами, поэтому был просто не в состоянии заниматься ещё и моими проблемами. Ужасное время, — я вздрагиваю от неприятных воспоминаний. — Тётя вмешалась, когда до выпуска остался последний триместр. Она оформила мой перевод в другую школу, заставила отца продать дом, чтобы покрыть долги, и приняла нас к себе. Только это и спасло нас — мы оба были на грани. Я не привыкла позорно убегать, но тогда это было единственным выходом, чтобы не свихнуться.       Я делаю глубокий глоток и, подавившись, захожусь кашлем. Мне нужно время, чтобы успокоить бурю, вызванную восставшим в памяти прошлым. Горечь жжёт саднящее горло, отзывается в коленках нервной дрожью — прежде я запрещала себе думать о том, как жила после аварии. Казалось, правильнее всего будет просто не думать. Не так больно.       — Тогда почему именно Сэйдо? — тихо спрашивает Миюки. — После всего этого ты выбрала школу с бейсбольным клубом. Почему? Я не понимаю.       Я ждала этого вопроса, но всё равно вздрагиваю. Ну же, Акира, ты сможешь, ты скажешь сейчас правду… Хватит лгать. Ты и так слишком много врала.       — Из-за тебя, — выдыхаю я, зажмурившись. Сердце колотится, внутри всё стягивает в тугой узел, но я повторяю громче и чётче: — Я пришла в Сэйдо из-за тебя, Миюки. Увидела статью в журнале о гениальном кэтчере, которому по плечу вернуть команду на Кошиен, узнала на фотографии Кадзую-нии-чана и поняла, что это мой шанс. Причина глупая — всего лишь детские воспоминания о плаксе-очкарике, который с восхищением ловил мои мячи и со слезами на глазах дрался со мной, когда я его дразнила… Это было похоже на одержимость — зная, что ты меня вряд ли узнаешь и вспомнишь, что ты ни за что не признаешь меня такой, что я буду в твоих глазах лишь жалкой завравшейся девчонкой, я всё равно поступила в Сэйдо. И даже набралась наглости разыскать тебя и заговорить.       Воспоминания о совместном детстве, тёплые, светлые, казались мне тогда путеводной звездой. Была ли в этом логика? Сейчас я понимаю, что нет. Но, наверное, я руководствовалась тогда совсем не разумом, а сердцем, которое, оказывается, и в детстве было по-женски глупым.       — Ты чокнутая, Норикава, — бормочет Миюки.       Я приоткрываю глаза и бросаю на него быстрый взгляд. Парень сидит, отвернувшись, точно не может видеть меня после услышанного. Моя откровенность, должно быть, пугает.       — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — тихо спрашивает он, и его пальцы, стискивающие кружку, белеют от напряжения. — Звучит так, словно ты прощаешься, решив напоследок покаяться.       Вздрагиваю. Умение Миюки читать между строк в очередной раз напомнило о себе неприятным сюрпризом. Слишком, слишком догадливый.       Пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить свою болтливость, потому что ничего, кроме «Я просто хотела, чтобы ты об этом знал», в голову не приходит.       — В некотором смысле да, прощаюсь, — наконец, произношу я. — Прощаюсь с прошлым.       — Я ведь тоже часть твоего прошлого, — замечает Миюки. — Со мной тоже прощаешься?       Поворачиваюсь к нему и встречаю тяжёлый, почти злой взгляд. Он с глухим стуком ставит между нами чашку — несколько капель выпитого наполовину чая падает на деревянный настил — и хмуро ждёт ответа. А мне неожиданно становится нечем дышать; золотисто-карие глаза плавят душу и опутывают сердце крепкими прочными сетями, из которых невозможно вырваться… Он так близко — протяни руку, и почувствуешь тепло чужой кожи, наклонись, и его дыхание заставит всё внутри трепетать.       Мне и правда надоело врать. Когда Норикава Акира из драчливого сорванца успела превратиться в обычную девчонку, сохнущую по своему сэмпаю? Были ли эти чувства во мне с детства, тщательно подавляемые, или же появились недавно? И почему именно Миюки Кадзуя? Почему именно его слова, взгляды, прикосновения так легко обходят страхи и сомнения, задевая за живое и заставляя меня стремиться туда, куда, казалось бы, путь навсегда закрыт?       Какая же ты дура, Акира. Влюблённая дура. Одно радует — у меня будет время смириться с этой мыслью.       — Временно, — я пытаюсь придать голосу уверенность, но без особого успеха — мои слова звучат виновато. — Через две недели я улетаю на повторную операцию.       Пожалуйста, пойми правильно. Я про себя сжимаю руки в кулачки и молюсь всем богам сразу.       — Надолго? — после недолгой паузы уточняет Миюки.       — Четыре месяца. Вернусь уже после Нового года.       Он прикрывает глаза и беззвучно шевелит губами, что-то подсчитывая.       — В феврале? Это будет сильно после Нового года, — кэтчер невесело усмехается.       Кошусь на него, пытаясь понять его реакцию. Парень молчит, неторопливо допивая остывший чай, и я злюсь на его непоколебимое спокойствие. Хоть бы сделал вид, что расстроен, или спросил, успею ли я вернуться ко дню Святого Валентина. В то, что ему просто плевать, верить не хочется.       — А экзамены? — спрашивает Миюки, отставляя, наконец, допитую чашку.       Я пожимаю плечами.       — Сдам экстерном за эти две недели. Тётя спрашивала у учителей, они не против.       — А справишься?       Я знаю, что он меня дразнит, но всё равно поджимаю губы.       — Справлюсь. Когда пришлось уйти из бейсбола, у меня появилось слишком много свободного времени, которое я посвятила учёбе. Поэтому теперь экзамены не представляют для меня особой сложности.       Мы снова молчим. Правда, теперь я то и дело бросаю на Миюки пристальные взгляды, а не созерцаю бегущие по небу облака. Умиротворение от единения с природой исчезло, сметённое неясными опасениями и сомнениями. Не хочу никуда уезжать…       — Ты пропустишь осенний турнир, — вдруг говорит Миюки, заставляя меня вздрогнуть.       — Какая разница? За вас и без меня будет болеть куча народу, — отмахиваюсь я.       Парень морщится и, протянув руку, легонько щёлкает меня по лбу. Нежно, совсем как делала мама, когда отчитывала нас обоих после очередной драки.       — Глупая. Я, может, хочу, чтобы именно ты увидела, как мы пройдём на Кошиен.       В груди, под рёбрами, разгорается пламя, которое затем охватывает горло, щёки и уши. Я опускаю голову, тщетно пытаясь спрятать реакцию глупого тела на брошенные вскользь слова, но знаю, что Миюки всё равно увидит и поймёт.       — Думаете, вам это по силам? — я говорю это только для того, чтобы перевести тему.       — У нас нет выбора, — хмыкает он. — Ты же в курсе, что тренер собирается покинуть школу? Мы решили, что приведём его на Кошиен, и тогда он просто не посмеет уйти.       Этого я не знала. Нет, про решение Катаоки-сана мне рассказали третьегодки, но о том, что нынешняя бейсбольная команда решила удержать тренера таким амбициозным способом…       — Тогда вы обязаны это сделать, — я ставлю свою чашку рядом с его и улыбаюсь. — Так что постарайся, капитан.       Миюки, смутившись, переводит взгляд на небо и чешет затылок.       — Ну, я сделаю всё, что в моих силах. А остальное предоставлю нашим игрокам — победим мы или нет, зависит от них.       — Теперь я жалею, что уезжаю, — признаюсь я. — Посмотреть, как Сэйдо спустя шесть лет выйдет на поле Кошиена… Ох, как же обидно будет пропустить такое зрелище. Тебя, наверное, раздует от гордости, если вам это удастся.       Парень смеётся, и я присоединяюсь к нему. Беззаботно и легко, словно там, за пределами этого маленького дворика, нас не ждут большие неразрешимые проблемы. Всего на пять минут, но забыть об этом приятно.       Отсмеявшись, мы снова сидим молча, наслаждаясь темнеющим небом и свежестью осеннего вечера. Всё нужное сказано, услышано и понято. Меня не осуждают и не обвиняют. Не пытаются учить или менять. Меня принимают такой, какая я есть. Конечно, всё это – сладкие слова, которые я говорю сама себе, не зная, о чём на самом деле думает Миюки, но, думаю, никто не против этого маленького самообмана. Улыбаюсь собственной наивности и всё же отчаянно хочу, чтобы в желаемом была хоть капелька действительного. Интересно, все влюблённые такие идиоты или я особо выделилась?       Температура ощутимо падает, и мои пальцы снова замерзают. Миюки, заметив, что я украдкой дышу на руки, поднимается и предлагает вернуться в дом. Я соглашаюсь — на улице действительно слишком холодно, чтобы сидеть на террасе в одном платье.       Гости разошлись. Остались лишь близкие родственники, ведущие тихие беседы в гостиной. Мы заносим чашки на кухню, где находим Чие и Мару. Брат недобро косится на Миюки — всё ещё не простил за летнюю ссору, — а сестрёнка со свойственной ей непосредственностью спрашивает, понравился ли нам чай. Уверяю её, что очень понравился, и тайком показываю Мару кулак. Тот правильно понимает жест и обиженно отворачивается.       Провожаю Миюки до двери.       — Спасибо, что пришёл, — говорю я на прощание, в последний момент удержав его за рукав.       Он поворачивается и кладёт ладонь мне на голову.       — Ну, я ведь всегда появляюсь, когда нужен, — Миюки самодовольно ухмыляется, а я пытаюсь ничем не выдать, что моё сердце готово вырваться из клетки рёбер. Его рука такая горячая, такая надёжная, такая успокаивающая…       — Уже уходишь, Кадзуя-кун?       Мы одновременно вздрагиваем и отшатываемся друг от друга. Щёки предательски пылают, и я чувствую себя вором, пойманным с поличным. Встречаюсь взглядом с Миюки, отмечаю, что его лицо тоже горит, и поспешно отвожу глаза.       Отец, добродушно усмехаясь, останавливается рядом и сжимает моё плечо. Конечно, он всё видел, но тактично молчит, чтобы не смущать нас ещё больше.       — Д-да, Норикава-сан, уже темнеет, так что мне пора возвращаться, — натянуто улыбается Миюки, глядя в сторону.       — Будь осторожен, — напутствует отец, и я эхом присоединяюсь, желая сэмпаю удачного пути.       Парень кланяется и уходит. Сердце всё ещё колотится на пределе возможностей, в голове каша, а всё понимающий взгляд пронзительных серых глаз только усугубляет положение.       — Ничего не говори, — шиплю я.       — И не собирался, — смеётся отец. — Рад, что вы помирились.       Я закатываю глаза.       — А вот тётя не очень-то рада.       — Ну, она по-своему переживает за тебя, — философски замечает он.       Я выворачиваюсь из-под его руки и говорю, что хочу побыть с мамой. Отец не против.       Захожу в заполненную запахами благовоний комнату и опускаюсь на колени перед гробом. Горло сжимает спазм, глаза щиплет, но я нахожу в себе силы улыбнуться.       — Мам, знаешь, я, наверное, очень плохая дочь. Эта чёртова авария забрала у нас тебя, а я сейчас радуюсь, как дура, потому что иначе я бы не поступила в Сэйдо, не встретила бы снова Миюки, не узнала бы о том, как, оказывается, здорово быть девчонкой…       Я говорю и говорю, захлёбываясь словами и слезами. Пока Миюки был рядом, я не могла плакать, пытаясь казаться сильной, но сейчас, оставшись одна, даю волю чувствам. Сегодня день откровений, когда нужно успеть высказать всё, что налипло на душу за эти годы. Ложь и правда сменяют друг друга, переплетаются и рассыпаются — я избавляюсь от того, что прежде казалось мне правильным, но теперь лишь тянет на дно и мешает дышать. В комнате царит полумрак, по умиротворённому лицу мамы скользят случайные тени, словно она хмурится и улыбается в ответ на мои сбивчивые слова, от благовоний кружится голова, голос хрипит и срывается.       Выговорившись, я скрючиваюсь на полу и погружаюсь в усталую дрёму. Всё, что происходит дальше, сливается в фантастическую мешанину образов, обрывков фраз и ощущений. Утром я просыпаюсь в своей постели, а значит, отец нашёл меня спящую и перенёс в комнату. Внутри удивительная безмятежность, и сами похороны, кремацию и погребение я переношу спокойно даже без присутствия Миюки, который не смог прогулять школу и очередную тренировку.       Последующие две недели заполнены суматошными сборами. Сдать экзамены, оформить документы, подготовить вещи, перепроверить билеты… Толком ни с кем не общаюсь и никого не вижу, лишь Тамико-чан иногда помогает после уроков с подготовкой к очередному тесту.       Самолёт улетает в два часа ночи, а потому меня снова никто не провожает. И всё же в этот раз я покидаю Японию без страха, лишь немного сожалея, что из-за сборов я так и не смогла попасть ни на один отборочный матч.       Интересно, я вернусь уже в школу чемпионов Кошиена или в снова продувшую Сэйдо? Вспоминаю тренера, ребят из команды и улыбаюсь: нет, они не проиграют.       Что ж, осталось придумать, как уговорить доктора Купера выписать меня до четырнадцатого февраля.