Так поступают мужчины

      В феврале темнеет рано. В коридоре довольно прохладно, но мне жарко, и я едва дышу; волнение накатывает волнами, заставляя вздрагивать от каждого шороха и нервно переминаться с ноги на ногу. Прокрасться поздно вечером в мужское общежитие — плохая идея даже для меня, но маленькая нарядная коробочка оттягивает карман, и не вручить её будет предательством по отношению к самой себе. Слишком уж много сил и времени я вложила в этот подарок.       Хотя следовало бы проучить этого эгоиста, совсем зазнался со своей популярностью. Поклонницы ему прохода не дают, видите ли, шоколадом объедаться от горя планирует… Внутри вспыхивает раздражение пополам с ревностью. Он, наверное, так и не понял, что я имела в виду. Ну ничего, теперь точно поймёт.       За углом раздаются шаги, и я замираю, вслушиваясь в чуть шаркающую походку и чьё-то легкомысленное напевание. Узнаю голос и с облегчением отлипаю от автомата с напитками, за которым прячусь. Слух меня не подводит — из-за угла выныривает тот, ради кого я сюда пришла.       Не давая себе шанса передумать, выхожу в свет коридорных ламп и перегораживаю ему дорогу.       — На, — протягиваю руку.       Миюки останавливается и удивлённо перестает вытирать волосы. Он только из душа — на голове полотенце, на ногах шлёпанцы, на очках искрящиеся капли. И лёгкий, едва уловимый запах мужского шампуня — совсем как у отца. Волнительный аромат.       — Ну же, бери, — в голосе проскальзывают требовательные нотки.       Парень спускает полотенце с волос на плечи и ухмыляется:       — Какой оригинальный способ проявить симпатию.       Но, заметив, что я поджимаю губы, поспешно выхватывает из руки коробочку — знает, что с меня станется развернуться и молча уйти. Заглядывает внутрь и изумленно присвистывает.       — Домашний? Ничего себе. С этим никакой американский шоколад не сравнится.       Криво усмехаюсь. Как и говорила — американского шоколада ему не светит. Но ведь какой смысл дарить покупной шоколад, пусть и из самой Америки, когда хочется вложить душу и сердце в сделанный своими руками?       — Уверена, я не единственная, кто насиловал кухню ради тебя.       Толстый намёк на заваленную похожими коробочками парту и комнату. Поклонниц у нынешнего капитана команды много, и чем меньше они с ним знакомы, тем в большем восторге от него пребывают. Симпатичная мордашка, обаятельная улыбка и несомненный талант к бейсболу уже давно превратили кэтчера в одного из идолов Сейдо. Тяжёлый характер, к сожалению, невооружённым взглядом не разглядишь.       — Но единственная, кто рискнул прийти сюда вечером и подловить меня после ванной, — Миюки осторожно, боясь повредить коробку, закрывает её и прячет в карман мешковатых спортивных штанов. — Ты в курсе, что приличным девушкам в мужские общежития приходить не стоит?       — Не претендую на звание приличной, — фыркаю я и демонстративно скрещиваю руки на груди. — Да и на девушку тоже.       — Дурочка.       Парень протягивает руку и прежде, чем я успеваю уклониться, щёлкает меня по лбу. Небольно и с едва уловимым оттенком нежности. Снова этот особенный, напоминающий маму жест, от которого сердце невольно ёкает.       — Надо было всё-таки оставить тебя без подарка. Наглеешь на глазах.       Тру лоб, пытаясь избавиться от сводящего с ума ощущения его касания, хоть и знаю, что бесполезно. Я слишком много знаю: после поездки многие вещи стали очевидными.       — Спасибо, — самодовольно смеётся Миюки, в очередной раз превращая оскорбление в комплимент — поразительное умение, которое бесит всех без исключения.       Тяжело вздыхаю и отвожу взгляд. Миссия выполнена, коробочка с шоколадом торжественно вручена наглецу в очках, можно возвращаться домой… Но ноги почему-то не двигаются, сердце колотится запертой в клетке птицей, а на кончике языка привкус безумно горячих слов, тлевших на протяжении невыносимо долгих четырёх месяцев. И страх попасться на глаза другим ребятам из бейсбольной команды только раззадоривает — просыпается азарт, поймают с поличным или нет.       — Что-то еще? — спрашивает Миюки, оказываясь совсем рядом.       Запах шампуня усиливается, к нему добавляется мятная паста и стиральный порошок. Я кожей ощущаю влажность полотенца на чужих плечах и свежесть вымытых волос, невольно отступаю и врезаюсь лопатками в автомат. Тот отвечает укоризненным позвякиванием мелочи в своей глубине. Вскидываю глаза и встречаюсь с взглядом Миюки — внимательным и всё прекрасно понимающим. Он тоже слишком много знает, и меня это бесит не меньше, чем его самодовольство.       Слова, прямые и честные, рвутся наружу, и приходится стискивать зубы, чтобы не нарушить правила игры, в которой мы старательно ходим вокруг да около, проверяя друг друга на способность понимать намёки и знаки. Кто кого перехитрит, не сказав ничего, но заставив другого всё понять… Бесконечная игра в прятки.       — Уже ухожу, — я пытаюсь проскользнуть мимо, но на пути вырастает рука, упирающаяся в железный бок автомата.       — И ничего не скажешь мне на прощание?       Миюки наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на ухе. Воображение рисует, как на волосах и мочке оседают кристаллики льда, ведь он только-только почистил зубы, и запах мяты такой сильный, что теперь перекрывает все остальные ароматы.       — Ты действительно хочешь это услышать? — ядовито срывается с губ до того, как я успеваю прикрыть рот.       Жар зарождается между ключиц и быстро расползается по плечам и шее, подбирается к щекам и превращает их в два полыхающих костра. Свет в коридоре довольно тусклый, но я не сомневаюсь, что Миюки видит моё красное лицо и делает соответствующие выводы. Уж что-что, а это гениальный кэтчер умеет.       — Удиви меня, — ухмыляется он, но мне чудится в его голосе непривычное напряжение.       На несколько секунд дыхание перехватывает, но я нахожу в себе силы сделать глубокий вдох и повернуться к парню лицом. Вглядываюсь в застывшие черты, пытаясь понять, что именно его так напрягает: желание услышать заветное «Ты мне нравишься» или страх, что я скажу совсем не это. Прочитать по лицу сложно, ведь он тщательно пытается скрыть любое проявление своих эмоций.       Слова по-прежнему обжигают гортань и язык, но они такие противоречивые, что я продолжаю молчать. Сказать в лоб и сгореть от стыда или извернуться, воссоздав очередной виток этой глупой бесконечной игры? И то, и другое по-своему привлекательно, поэтому я не могу решиться.       Сердце бьётся все сильнее, и вскоре кажется, будто не существует ничего кроме этого гулкого стука в груди и внимательных рыжевато-карих глаз напротив. От запаха мяты кружится голова, и неожиданной яркой вспышкой приходит решение: не хочу играть. Наигралась. Чёртовы кошки-мышки, с меня хватит.       — Надеюсь, ты достаточно сильно расстроишься, услышав это, — я позволяю себе сарказм, чтобы набраться смелости перед прыжком в бездну. Миюки вздрагивает. — Ты мне нра…       Горячая ладонь, пахнущая мылом и шампунем, закрывает рот, не давая мне закончить.       — Тише, тише, — он улыбается, в то время как я недоумённо хмурю брови. — Чёрт, Норикава, всё-таки ты слишком прямолинейная для девушки.       Я красноречиво пихаю его под рёбра, и самодовольная ухмылка становится натянутой. Миюки, отвернувшись, откашливается — удар получился сильнее, чем я рассчитывала, — но ладонь по-прежнему на моих губах. Не даёт мне и шанса завершить начатое.       — Не обижайся, глупая, — теперь он куда осторожнее в выражениях.       Я терпеливо жду, чуть прищурившись. Он почти получил желаемое, но почему-то в последний момент прервал меня. Что ты задумал, Миюки Кадзуя? У меня нет и мысли, какие коварные планы он может строить на мой счёт.       Он всё-таки убирает ладонь с моего рта и наклоняется ближе. Теперь нас разделяют каких-то десять-пятнадцать сантиметров, и от этого осознания кожа снова разгорается пожарами. Запах мяты невыносим, и я его уже почти ненавижу. Поскорей бы это мучение закончилось…       — Некоторые слова должен первым говорить мужчина, — вдруг заявляет Миюки, явно кого-то цитируя. Судя по интонациям, это кто-то из сэмпаев.       — Пока от мужчины этих слов дождёшься, превратишься в трухлявую уродину, — не выдерживаю я.       Внутри смущение медленно превращается в ярость — этот очкастый тип снова меня перехитрил: убедился, что шоколад не просто подачка, а почти что признание, и теперь хочет безболезненно стать тем, кто первым произнесёт те самые слова вслух. Эгоист.       Миюки чувствует, что я начинаю закипать, и момент моей растерянности упущен. Заливисто смеётся, уперев руки в бока, чем злит меня ещё сильнее, а затем резко, без перехода, сгребает меня в объятья. Щекой чувствую влажное полотенце, мокрые кончики волос оставляют на лбу холодные дорожки, чужой свитер пахнет порошком, которого, видимо, засыпали в стиральную машину слишком много, а птица внутри мечется, грозя превратить мою грудную клетку в искорёженную груду костей.       Не знаю, куда деть руки. Они мешаются, висят плетьми, кажутся лишними. Закрываю глаза, прячу лицо в мужских ключицах и почему-то таю подобно кубику льда, сжатому в ладони. Руки сами поднимаются, проскальзывают под чужими локтями и несмело застывают на спине, едва-едва касаясь. Свитер довольно тонкий — я чувствую, как двигаются мышцы Миюки, когда он, продолжая усмехаться, приподнимает меня над полом. Инстинктивно напрягаюсь, цепляясь за него крепче, и это кажется таким естественным — прижиматься к кому-то горячему, свежему, приятно пахнущему… Сколько раз там, в Америке, я засыпала, мечтая об этом?       Ноги касаются пола, а вместе с опорой возвращается способность мыслить. Мнущие ткань чужого свитера пальцы застывают, руки безвольными плетями снова падают вниз. Открываю глаза, пытаюсь отстраниться, и Миюки ослабляет объятья, но недостаточно — между нами всего лишь несколько сантиметров пустого пространства, и это всё равно слишком близко, чтобы быть нормальным. Его руки на моей талии — два обжигающих пятна, мятное дыхание щекочет лицо, полотенце, похоже, упало на пол — плечи свободны, на них россыпь тёмных точек от капель с волос. Мелочи и детали, на которых я концентрируюсь, нужны, чтобы не замечать главного — парня, от чьего присутствия перехватывает дыхание, чьи прикосновения подобны выжженным меткам на коже, чей взгляд, кажется, способен остановить мое сердцебиение… Я не хочу умирать, снова и снова попадаясь в ловушку его существования, и всё же стою так близко, что это грозит мгновенной гибелью. После четырёх месяцев разлуки, проведённых наедине со своими чувствами и размышлениями, близость этого человека воспринимается слишком ярко и отчётливо, словно я смотрю на солнце.       Поднимаю глаза. Одно обжигающее пятно на талии исчезает, а в следующий миг шершавые, привычные к бите и мячу пальцы скользят по щеке, заставляя меня позорно вздрогнуть. Миюки мягко улыбается, а я уже едва дышу, чувствуя себя пойманным в силки воробьем. Я знаю, чем заканчиваются такие ситуации. В манге это получается красиво и романтично, но в жизни… Мне страшно. Сделает ли он это? Хочу ли я этого? А если он снова водит меня за нос? Сотни вопросов проносятся в голове за те секунды, пока мозолистые подушечки прочерчивают путь от скулы к подбородку.       — Как думаешь, очки будут мешать? — тихо спрашивает Миюки, когда его пальцы останавливаются.       Каким-то чудом мне удается надменно усмехнуться. Руки, предвосхищая мысли, легко и даже изящно взлетают к его лицу. Осторожно снимаю очки и бережно складываю. Вопросы больше не появляются — тело решило само, чего оно хочет.       Миюки открывает глаза — он инстинктивно их закрыл, стоило мне прикоснуться к очкам. Без привычных стёкол он кажется другим человеком, даже взгляд меняется — становится мягче, рассеянней. Интересно, видит ли он меня теперь? Или в таком неверном свете с его зрением я кажусь лишь смазанной картинкой?       — Не бойся, у меня не настолько плохое зрение, — усмехается он, будто понимает, о чем я думаю. А может, я просто слишком уж сильно нахмурилась, выдав себя.       Мне не дают и шанса парировать этот выпад — Миюки приподнимает мой подбородок и наклоняется. Я едва успеваю закрыть глаза, когда чувствую мятно-обжигающее прикосновение к губам, и невольно расслабляюсь, подаюсь навстречу, позволяю себе не думать, а просто наслаждаться ощущениями.       Ощущения странные. Я чувствую мятный привкус, пальцы, медленно скользящие обратно к виску и зарывающиеся в волосы, твёрдую, уверенную руку на спине и стук своего ненормального сердца, бьющегося почти в унисон с чужим. Ничего остального я не замечаю — мир словно умер, а от меня остались только тлеющие на коже угольки чужих прикосновений и неведомое прежде чувство напряжения, поселившееся внизу живота. Это не похоже на бабочек — скорее уж стайка цикад, заполняющих внутренности дрожащим пением, тонким и тягучим.       Отвечать на чужие движения удивительно легко, будто всю жизнь только и делала, что целовалась. Прерваться на миг, жадно глотнуть воздух и, воровато приоткрыв глаза, навсегда запечатлеть в памяти отрешённо-счастливое лицо напротив; приподняться на цыпочки, даже не пытаясь подавить мечтательную улыбку, потянуться за перебирающими волосы пальцами, обхватить руками чужую шею, продолжая бережно сжимать в ладони очки, снова прильнуть к мятным губам...       Некоторое время после пытаемся отдышаться, не глядя друг на друга. Я всё еще обнимаю Миюки за шею, свободной от очков рукой теребя кончики влажных волос, а носом уткнувшись в его плечо. Он держит меня за талию, водя подушечками пальцев по спине вверх-вниз, отчего вдоль позвоночника пробегают мурашки. Я слышу чьё-то перешёптывание и понимаю, что нас все-таки застукали, но сейчас мне плевать — в конце концов, не мне завтра вежливо улыбаться поклонницам, ожидающим ответа на свои признания в любви.       Миюки отстраняется, кинув быстрый взгляд через плечо, и чешет затылок. На лице тень негодования, которое, впрочем, быстро сменяется самоуверенной ухмылкой. Он забирает очки и, надев их, снова становится самим собой.       — Для первого раза неплохо, — усмехается он.       — Так это был твой первый поцелуй? — деланно изумляюсь я, немного оскорбленная таким вопиющим разрушением романтичной атмосферы. — Прости, украла, не подумав.       Несколько мгновений Миюки стоит, пытаясь придумать достойный ответ. За углом неприлично громко ржут, а я чувствую мрачное удовлетворение. Губы горят и пахнут мятой. Цикады в животе продолжают петь, сводя с ума.       — Невыносимая женщина, — сконфуженно бормочет кэтчер, снова бросая взгляд на прячущихся за углом товарищей.       Я, хмыкнув, смягчаюсь и, поддавшись внезапному порыву, целую его в щёку. Он застывает и, к моему удивлению, краснеет. Совсем чуть-чуть — в тусклом свете едва разглядишь, но я вижу. И это забавно, учитывая, что всего пару минут назад мы обнимались и целовались. Смеюсь, за что удостаиваюсь раздраженного взгляда, но вскоре Миюки тоже улыбается, понимая, как нелепо это смотрится со стороны.       — Тебя проводить?       Качаю головой.       — Ты же только из ванной, простудишься. Да и потом, если меня по дороге украдут, тебе завтра не придётся оправдываться.       Он щурится и задумчиво трёт подбородок.       — А ведь правда…       Закатываю глаза и напоминаю о полотенце, которое всё ещё валяется на полу. Затем киваю на прощанье, желаю спокойной ночи подглядывающим за нами извращенцам и ухожу. Так просто, без объяснений, обещаний и лишних слов. И только цикады в животе по-прежнему тянут что-то из джаза, напоминая, что сегодня я впервые поцеловалась. И сделала это с парнем, который бесит меня настолько же, насколько нравится.