Шелковица морозного края.

Она уехала на следующий день в экипаже, присланном, вероятно, поверенным ее отца. После обеда мы никуда не выходили: сидели у окна и молча смотрели на улицу. В деревне продолжались рождественские гуляния, но кашель, то и дело вырывавшийся из девичьей груди, не давал мне повода усомниться в настигшей Илону простуде. После чая мы обменялись адресами. Трепетно сложив вчетверо обрывок почтовой бумаги, я обещался писать ей каждый день по письму, а в понедельник по два, чтобы наверстать воскресение. А она... Она лишь странно смеялась в ответ, пряча лицо за фарфоровой чашкой. Арабских букв наши почтальоны, разумеется, не знали также, как и турецкие кириллицы, и потому я прекрасно понимал тщетность нашего, казалось бы, предусмотрительного шага. Около часа мы проговорили о всяких пустяках; о том, что зима в этом году слишком опаздывает - было уже начало января, а на улицах все еще не хрустел снег. Она явно хотела, чтобы оставшееся до отъезда время пролетело как можно скорее. Я же, напротив, мечтал лишь о том, чтобы оно остановилось, - только бы побыть вместе еще мгновение! И за всеми недомолвками, случайными взглядами, разговор наш был поразительно бессмыслен. Ни о чем другом мы более не говорили. Не обмолвились даже и словом о том, что собирались с ней обсудить: наши отношения... А были ли они? Что можно было сказать о нас, о детях, внезапно решивших, что способны на великие чувства? Имела ли эта странная симпатия пути разрешения, да и чем она грозила закончиться? Ничем... Илона вошла в мою жизнь дерзко, глупо, волнительно и, как и каждое счастье, не вовремя. Не вовремя для дружбы, не вовремя для малейшего проявления чувств... Дочь османского посла и русской барышни, глупый ангел, который решил отречься от порядков своей страны, но не пожелавший принять российскую действительность. Илона была совсем не глупа, но считала себя самой умной. Да я и сам был таким, несуразным, взбалмошным... С двумя небольшими котомками в руках я проводил ее до фиакра. Еще двадцать минут пролетели в молчании. В голове у меня роились тысячи мыслей. Но времени для того, чтобы их высказать, оставалось так мало, что предпочтительнее было молчать. А ведь нам надо было сказать друг другу так много! Так много хотелось напомнить ей о нашей встрече, о тех минутах взаимной антипатии, когда столкнулись разные уклады жизни, об ее милой лжи по каждому поводу, о санках, баранках и бубликах, о гаврилиной водке и той ночи, в которую не случилось ничего, кроме нелепого признания... Так много слов, бессвязных, но прелестных, вертятся на языке, стремясь вырваться наружу... Почему же мы расстаемся, как чужие, Илона?... В последние несколько минут она стала нервничать. Я, грешным делом, обрадовался, заметив это. Стало быть, ее спокойствие было напускным. - Как все это нелепо получается! - не выдержала Илона, дернув меня за рукав, - зачем ты уезжаешь? - Уезжаешь ведь ты, а я остаюсь! - возразил я, опешив. Она как будто бы и не слышала моих слов. - Никита... - Илона вцепилась в меня сильнее, и я увидел, как побелели ее пальцы, - я сейчас уеду... Ямщик в рваном тулупе недовольно крякнул и стегнул прутом по колесам. Вспрыгнув на подножку, Илона словно невзначай уронила мне под ноги свою шерстяную варежку. - Как только ты позовешь меня, - шепнула она, наклонившись, - я сразу же приеду! До меня не сразу дошел смысл ее слов. Я отряхнул варежку от снега и протянул вперед, но Илона не спешила брать ее. - Куда бы не позвал, - продолжала говорить она, и я видел, как в уголках глаз ее заблестели слезы, - я приеду. Я сразу же приеду. Только позови меня. А я так и не мог понять, о чем она говорила. - Зачем?... - заикаясь, взмолился я, пытаясь натянуть на ее руку слетевший предмет одежды. Я хотел бы сказать ей больше, высказать все, что чувствовал, но к горлу подступил ком, а пересохший язык будто прилип к гортани. Да и нужно ли было говорить? Любое слово могло только спугнуть появившуюся надежду на счастье. Даже дышать громко мне было теперь боязно. Илона... Ты вошла в мою жизнь бедой, и уходишь, принеся еще большую... Она пристально и, как мне показалось, с большим разочарованием посмотрела на меня. Глаза мои увлажнились. Вдруг черты лица Илоны резко смягчилась, и она болезненно прикрыла глаза, будто приготовясь слушать. - Значит, не судьба... - шепнула она горько, а потом вдруг наклонилась, притянула мою голову к себе, поцеловала в губы, и, резко развернувшись, крикнула роковое " Трогай!". И лишь через пару мгновений я понял, наконец, что она хотела мне сказать. Я ринулся было к упряжке, чтобы обнять и поцеловать ее, чтобы попросить остаться, ведь именно это она жаждала от меня услышать. Илона ждала от меня мольбы, просьбы, но я оказался слишком глуп. Ах, господи, если ты хочешь наказать нас, то истинно делаешь слепыми и глухими.... Но экипаж уже мчался по аллее, навстречу солнцу и странной, далекой стране, которая навсегда отнимет у меня право на счастье с дочерью турецкого советника. Я долго бежал вслед за тройкой, махая Илоне руками и что-то крича, но разгоряченные плетью и руганью кони быстро несли, и я быстро начал отставать. - Позову! - прохрипел я, падая на колени в снег, - обязательно позову! Звук колокольчика послышался где-то вдали. Сердце мое сжалось. Почему, почему мы не объяснились с ней еще накануне? Почему болтали о чем угодно - и о сборах, и о том, как приятно путешествовать, и о запоздавшей зиме, - но ни словом не коснулись самого главного? А может быть, так даже лучше... О чем тут, собственно, говорить? Результат все равно был бы тот же самый, и Илона, пожалуй, нашла лучший выход… Несомненно… Обещание дано и принято. Вспыхнуло и погасло. И в сравнении с ним горьки, бесцветны, глупы заготовленные мною, но так и не высказанные красивые слова. Прибежавший из дому Гаврила на руках донес меня до спальни. - Нельзя так, барин, нельзя... Даже если бы я хотел ответить ему, я бы не смог. Свой голос я оставил морозному вечеру, слив его с бессмысленными криками о прощении. Илона рассказывала, что также теряет голос соловей, отведавший шелковицы... В северных лесах шелковица не растет. Но следы, оставленные парой изящных ножек на тропинках в моем имении отнимают не только голос, нет. Они отнимают надежду. Зачем мы разомкнули руки, когда могли спасти свое счастье?... Восток зычно прокричал о своей потере, а север, морозный и жестокий, вторил ему стоном, обещая ее вернуть. Колокольчика больше не было слышно за лесом. За этим молчанием о встречные версты разбились две судьбы, тесно и безвозмездно переплетшиеся, но так не сумевшие соединиться...