God looks the other way

Это был пистолет в твоем кармане или ты просто рад меня видеть, и ответ будет ‹пушка›, потому что он пришел сюда выполнить задание. Я не жалуюсь, думаю. По крайней мере, он платит по счетам. – Как все прошло? – я дышу напротив его воротника. – Ты выглядишь таким уставшим. - И он делает это. Такое бремя в туманных глазах, сны без сновидений и кошмаров, которые заставляют его кричать и потеть. Но утром он просыпается и не упоминает их, да и я тоже. (Я даже не спал в своей постели, Нет, если кто-то спрашивает.) По утрам я делаю кофе, забывая при этом надеть брюки. По ночам я делаю что-то, а потом просто делаю вид, что забыл. Последствие одиночества вторично по сравнению с секундой забвения, так или иначе. Он оплачивает счета, и я плачу ему. А иногда он молится за что-то получше. – Ты когда-нибудь убивал людей, Фрэнк? – спрашивает он. Эта одна из тех Джерардовских вещей, которые должны быть проигнорированы мной, но я никогда не могу. Он крепко прижимает меня к себе, гладит мои бедра и вдыхает запах моих волос. - Нет, - мой ответ. - Тогда ты не знаешь, что это за чувства, - говорит он, - хотя я даже не потрудился объяснить тебе. Просто устал, все в порядке. Он снимает ботинки и оставляет их у двери или там, или тут. И если бы я решился, то он никогда бы больше не был один. Это не хорошо для него: я приближаюсь к нему, часть за частью. И все мои друзья – это всегда одно и тоже: да, он мой просто очень хороший друг. Его имя Джерард Уэй, возможно, ты слышал о нем. Он просто нуждается в ком-то, кто бы присматривал за его местом, ничего страшного Он бросает пистолет на стол. Кончики его пальцев пепельные, и он пахнет как ужасный дым и как те клубы, которые он миленько называет мудацкими. Ночь. Он делает свое дело, ища людей, которые вытащили его брата, и это нормально. И на земле младшего Уэя растут цветы в это время года, а иногда Джерард берет свечки и освещает ими камень, шепча что-то мне об ангелах, и как Майки, вероятно, где-то внизу, а не там наверху, и это прекрасно для него. Дьявольские братья, они были, они есть. – Как прошел твой день? – спрашивает Джерард, но на самом деле ему плевать, и ему так же насрать на мой ответ, когда он прижимает меня к стене; голодный, тяжелый во всем. Легкие, нежные поцелуи на висках, скулах, на линии подбородка и повсюду, он забирается под рубашку, целуя мои запястья и суставы, и оставляет тонкую мокрую линию своим языком вверх по моей руке и плечу. Тепло. Он. И он горячо и медленно целует меня, и ты хочешь больше. – Но, ах, - я шатко выдыхаю, – Джерард, Джеерр.., – я выстанываю последние буквы его имени, когда он кусает мою шею, покрывая мою кожу цветами, которая была такой нетронутой, когда он был не со мной. – Что это, Фрэнки? – он улыбается и выглядит неуверенным, усталым. Таким уставшим. – Могу я… – Можешь ли ты что? И я хочу показать ему, что значит быть нетерпеливым и что это такое: хотеть кого-то так сильно. Везде, пожалуйста. Везде-и-блять-всюду. – Детка, – произнес я хрипло, пока он тянет мою рубашку, – детка, у нас все еще есть те наручники, м? Одного из – ах – копа, которого ты… – Милый, что ты хочешь сделать с ними? – он целует меня за ухом, прижимая к стене сильнее. – Почему ты нуждаешься в них? – Ты еще держишь меня. Не шевелись, так как я могу взять на себя все те обязательства драматически смертельных грехов, потому что никакой ад не сравнится с небесами, как ты, я думаю. Не то чтобы я думаю очень много, ну, не теперь. Сейчас, когда он нашел их в ящике, и его взгляд просто говорит: пожалуйста, пусть это будет больно. Не так уж и много, но достаточно для нас двоих. Независимо ни от чего, мы все равно оба попадем в чертов ад. Похоть, упс. Была там, сделала это. – Фрэнки, – он выдыхает мне в губы. – Спальня. – И он позволяет стянуть мне с его белого тела рубашку с пятнами пота, и где-то по пути в пункт назначения мы забыли, как говорить правильно. Если кто-то спрашивает, то я не буду здесь спать. Потому что он просто друг, у которого тяжелое время сейчас, и я помолвлен, в любом случае, это все полная игра, если кто-то собирается жениться только из-за толстого кошелька, и я думаю, что моя невеста даже не знает моего отчества. Ей наплевать. Это такие ночи, когда я поднимаюсь на вершину тела Джерарда, снимая с него рубашку, жадно сжимая пальцами его грудь и оставляя крошечные и почти невесомые поцелуи на его коже; я чувствую себя живым. Это определенно лучшие ночи, а звук внешнего мира смыт. – Да, трахни меня, да, – он пытается управлять, а я стянул его штаны и развел ноги шире, делая его более открытым, целую внутреннюю часть его бедер, ведя пальцами вверх. Круги, просто круги на таком красивом, как он. – Не шевелись, – говорю я ему и хватаюсь за края кровати, он небрежен, и я неаккуратен, но я беру его за руки, и нет ничего прекраснее этого. Я сосу его пальцы, и он выпускает стон, который было бы неловко услышать вне этой комнаты, но на самом деле сейчас это просто боль, хотя это куда больше, чем просто боль, что завязывается в тугой узел, и мне нужно, я нуждаюсь в простых вещах. Мне нужно он. Ты арестован. – Технически, я только под твоим контролем, – он ухмыляется, лихорадочно смотря на меня. Морщинки скапливаются в уголках глаз, и он выглядит живым. Практически голый в чертовом беспорядке простынь и подушек, и то, как он смотрит на меня, все. – Это беспокоит тебя? – я пожимаю плечами, невинно хлопая ресницами. – Потому что я могу остановиться, если хочешь, чтобы.. оставить тебя так, как сейчас. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в живот, медленно спускаясь ниже, я хочу попробовать его там снова, и снова, и снова, и… – Пожалуйста, не останавливайся, – он просит, и это сводит меня с ума, поскольку это я: тот кто заставляет его так делать, и я был воспитан так, что это единственная ужасная вещь, которую я не смогу сделать сам – это быть маленьким уебком. – Не буду, – я обещаю ему, – не волнуйся, малыш, я не остановлюсь. И это все: наручники, цепляющиеся за кровать, пот, высокая температура, независимо от того, что мы можем взять, пока не слишком поздно. Он пытается что-то сказать, но давится своими же словами, я не душу его, горячий, властный над ним, и он не жалуется. У него нет слов. А я облизываю его кожу и манипулирую им, пока он не начнет корчиться и задыхаться. о боже о боже о боже о боже – Бог не имеет никакого отношения к этому, – я нависаю над ним, чтобы несколько секунд целовать его прекрасные губы, ощущать его язык, это все так хорошо для меня, все, что он делает. – Малыш, Бог смотрит в другую сторону. Ах – его ответ, просто ах, стон, исходящий от основания его горла, и он не повинуется, когда я слегка двигаю его, пожалуйста, там будет хорошо. Все в любом случае будет хорошо. Рано или поздно так и будет ради моих добрых намерений. Никогда не хотел никому причинять боль. Кроме Джерарда, но только немного, потому что он просил. Он просил этого, он хотел. – Фрэнки, я не могу взять его еще больше. – Ты можешь и будешь. И это все для него прямо сейчас, когда я смотрю на него, наконец избавляясь от последних слоев одежды, что отделяли нас друг от друга. Нет ничего больше. Ебаный Иисус, он выглядит так, будто вышел из самых красивых глубин ада. Я не против, я не против вообще. – Фрэнки, позволь мне прикоснуться к тебе, – он пытается бороться с наручниками, но это не значит, что он действительно имеет это в виду. Он просто похотливо следит за тем, как ниточка слюны свисает с моих губ, и я размазываю ее по его бедрам, облизывая их. – Нет, малыш, – я целую его в живот, – нет, этого не произойдет. – Ты причиняешь боль себе, Фрэнки, давай, – действительно взволнованный, настолько хороший для меня. Он правда хороший человек, я думаю. В некоторых смыслах. – Я не буду, – улыбаюсь. – Я собираюсь сделать такие вещие, какие ты делал для меня, Джерард. И так тому и быть. И тогда слышится звук регулировки, и колени ищут удобное место с каждой стороны его тела, его тяжелое дыхание и постоянно слетающие с губ Боже, сплошной поток ебаного мата, различного дерьма и ебатьда, когда я рискую и почти сажусь на него, а он там добирается сам и получает все. Он получает меня. В буквальном смысле всего времени. – Ох, ебать, Фрэнки, о мой бог. И поэтому ангелы отворачиваются, а Бог закрывает уши, а я опускаюсь вниз, и боль пронзает всего меня, и это тот ее вид, который напоминает мне, кто я, кем я буду, и каким он делает меня. Хороший вид боли, двигаться вверх-вниз, крича все эти бессмысленные вещи, как пожалуйста, малыш пожалуйста. И все, что он хочет, я постараюсь дать ему, как и забрать у него все, что хочу я. Мне не хватает тех ощущений, когда его руки сжимают мои волосы, и он знает это и пытается сказать руки, Фрэнки, руки Я хочу держать тебя, когда И куча отчаянных попыток открыть замок наручников, но, черт возьми, нет, не сейчас, так что я просто цепляюсь за волосы, чувствуя, как мои бедра и колени буквально в огне. – Фрэнки, я.. – я чувствую. – Я собираюсь, – неважно. И он уже кончил, глаза закрываются, тело ослабевает подо мной, и я не слишком далек от него, прижимаясь к нему, когда это происходит, вдыхая воздух из его уст, пока оргазм медленно находит свой путь, проходя через все мое тело, заставляя меня дрожать. – Ну, – бормочет он спустя, наверное, десятилетия, когда я получил все от него и лежу рядом в уютной тишине, – я действительно устал. – Хочешь, чтобы я тебя освободил? – спрашиваю я, рисуя что-то пальцами на его груди. – Если это не доставит тебе слишком много хлопот, то да. Ангелы не спят хорошо сегодня ночью.