JK

Он бы соврал, если бы сказал, что не думает о ней. Как, чёрт возьми, он мог не думать? Он помнит первый раз, когда увидел её, думает об этом постоянно, аккуратно доставая фрагменты памяти, окутанные туманом и спрятанные в самом дальнем уголке его сознания, защищённые острыми осколками стекла, а он не желает порезаться. Не то чтобы он когда-то был против того, чтобы пролить немного крови — или много, коли на то пошло. Но перед его мысленным взором, она всё ещё там. Всегда там. Всегда в той комнате, с которой всё началось. Такая бледная и такая маленькая; розовощёкая, и дрожащая от холода, вероятно на грани обморожения, даже не подозревая об этом. Его самое чёткое воспоминание с той встречи - то, как она смотрела на него, так открыто и так… бесстрашно. Она была насторожена и неуверенна, но не напугана. Её любопытство намного превышало страх. И возможно, именно поэтому, она так сильно понравилась Джокеру, и почему она до сих пор нравится ему даже по пришествии всех этих лет, и почему ему не всё равно, и он до сих пор интересуется ею. Какая она сейчас? Что руки времени сотворили с ней? Что она сотворила с ними? Он поймал себя на том, что представляет, как она выглядит сейчас; остались ли её волосы по-прежнему золотистыми и так же вьются, по-прежнему ли её зеленые глаза большие и круглые, обрамленные густыми темными ресницами, высокая она или маленькая, худая или полная. Он задавался вопросом, скромная ли она или дерзкая, сидит ли она тихо в самом углу или стоит посреди комнаты, требуя внимания всех, кто мог свободно его дать. Есть ли у нее хобби, рисует ли она, или пишет, или читает; питает ли она страсть к созиданию и строительству, или горит желанием уничтожать и разрушать, сеять хаос в мире, которого не понимает? Но прежде всего его интересовало, помнит ли она. Помнит ли она его. Возможно, эта мысль и преследует его — её воспоминание. Это заставляет его чувствовать себя… это заставляет его чувствовать. Уловили? Это заставляет его проявлять эмоции. Он не знает, желает ли, чтобы она его помнила. Конечно, он желает её, но вместе с тем, гораздо меньшая его часть, та часть сознания, спрятанная на самой высокой полке в самом дальнем углу его мозга, понимала, что если она помнит его, то она помнит и всё остальное, всё через что он заставил её пройти и что заставил сделать. И это не то, чтобы он чувствовал вину за собой, потому что это не так, и более того он повторил бы это всё в том же порядке, если бы понадобилось, но суть была в том, что он хотел нравиться ей. Он не хочет, чтобы она оглянулась на прошлое с какой-то приобретённой подростковой ясностью мышления и вдруг не поняла, как глупа и наивна она была, вдруг осознавая, что он ужасный монстр, и что она ненавидит его. Он не хочет этого. Он совершенно не хочет этого. То, что он хочет от неё, заставляет вставать волоски на его руках дыбом, заставляет его чувствовать, как во рту пересыхает и горло сдавливает спазм; заставляет кровь в его венах гореть огнём, посылая волны обжигающего, головокружительного пламени по всему его телу, осознавая, что он хочет и как он этого хочет. Джокер хочет, жаждет, он нуждается, и это сжигает его изнутри. Он желает, чтобы она снова нуждалась в нём, хотела его именно так, как он сам хочет её. Джокер хочет ощущать то невидимое магнетическое притяжение, которое свело их вместе, он не знает, что хочет от неё самой, просто знает, что желает получить её обратно, хочет видеть её, обладать ею, до тех пор, пока этот «лесной пожар» на поверхности его кожи не потухнет и не насытится. Это именно то, чего он хочет. И планирует соответственно. И для начала, оказалось немного трудно её найти; он делает всё, переворачивает весь город с ног на голову, заставляя вывернуть свои карманы, словно мелкого панка, который отобрал его деньги на обед, и теперь он хочет получить их обратно. Нет ничего, чему не поможет решиться, немного настойчивости и э… дружелюбного убеждения в штаб-квартире GCPD. Люди могут быть такими сговорчивыми, когда нож приставлен под прямым углом, и когда он достаточно острый. Таким образом, немного копания в тёмных углах, немного потраченных денег и несколько нанятых людей, для поиска там, где ему не хотелось и, в конечном счете, удача. Он вышел на друга, друга, его знакомого у которого были связи в верхах. И который мог доставить его в нужное время в нужное место, главным среди которых была государственная система архивов Готэм–Сити. Система, которая произвела на свет давно потерянного троюродного дядю для одной определенной — Тейлор Борден. Как странно приятно было узнать её фамилию после стольких лет. Теперь Джокер ждет. Он залег на дно на несколько дней, держа подальше свою потрясающую физиономию от газет и улиц, там, где не станет центром внимания. Это сводит с ума, кажется, словно тишина опустилась на Готэм с его заметным отсутствием, и через некоторое время люди кажется, даже немного расслабляются, словно тяжелый груз падает с их плеч и они делают глубокие вдохи, не беспокоясь, что вдыхают ядовитые пары. Он ненавидит это, но знает, что всё окупится. Когда его запросы обработаны, и его подобие вполне узнаваемо смотрит на него с государственного удостоверения личности, на котором значится «Джо Керр», он знает, что пришло время. Листья медленно умирают. В это время года. Тротуар усеян сморщенными золотистыми и красноватыми, высохшими останками забытого лета, а воздух свежий и пробирающий. И небо такого неприятного оттенка прозрачно — голубого, без единого облачка, которое может омрачить это состояние. Пока он идет, над ним мерцает солнце, его лучи отражаются от стёкол небоскрёбов, и Джокер воображает их словно блоки Jenga*, такими хрупкими и полными разрушительных обещаний, так если бы он мог вытянуть правый блок и заставить все здание рухнуть на землю. Может быть, в другой день. Он одевается по случаю — или лучше выразиться разоблачается, отказываясь от своего обычного грима и зеленых волос. В общем, у него не получилось смыть весь зеленый цвет, но и так пойдет. Бейсболка скроет большинство, так или иначе. Детский дом считается, одним из самых достойных и порядочных зданий Готэма, если не принимать во внимание, что заброшенное и запущенное здание может быть «достойным». Но несмотря ни на что, это всё же не Пещера, с какой стороны бы вы на неё не посмотрели. Детский дом расположен недалеко от торговых районов Готэма, позади торгового центра, бейсбольной площадки и парка. Это небольшое, обыкновенное здание. Квадратное. С решётками на окнах, вплоть до третьего этажа. Похоже больше на тюрьму, чем на временный дом для маленьких детей. То как было расположено здание, не оставляло сомнений, что солнечные лучи не касались здания долгие годы. Кирпичная кладка твёрдая и холодная, живущая в вечной тени, с которой ничего не поделать. По меньшей мере, довольно мрачно. Но и внутри было не намного лучше. Он входит в короткий и узкий коридор. Темно. Освещается только дневным светом, который попадает с улицы через квадратное мутное окошко в двери. Краска на стенах — тёмно-синяя, облупленная, с белыми пятнами, словно ранами, грязная, со следами пальцев и подошв обуви. Он на мгновение останавливается, поправляет свою одежду, убеждается, что волосы надежно спрятаны под бейсболку, смачивает слюной свои потрескавшиеся, сухие губы. Они странные на ощупь без грима. Обнаженные. Ему не нравится это ощущение, но он знает, что это мизерная цена за то, чтобы снова увидеть её. Всё в его теле пронизано электрическим током, кровь в его венах стучит, и предвкушение настолько ощутимо, что он практически может почувствовать медный привкус высоковольтного провода на своем языке. Он одновременно нетерпелив и возбуждён, и даже возможно взволнован. Встревожен. Единственное, что ему известно, девочка жива, и он увидит её впервые после одиннадцати лет. Джокер медленно двигается к высокому столу в самом конце коридора. Там пусто, но за ним есть пост. Он подходит ближе, чтобы рассмотреть. Кабинет позади забит шкафами, и полками с пластиковыми контейнерами с документами, такой же переполненный стол, на котором даже не видно поверхность. И бумаг, по-видимому, так много, что ими заклеены даже стены. На них не было ни единого места, где бы не закрепили листок с помощью канцелярских булавок*. Джокер пробежался глазами, по фигуре, спящей за столом, крупная женщина с неопрятными чёрными волосами — скорее даже серыми — спала там мёртвым сном, её рот был приоткрыт, она храпела. Он причмокнул губами и наклонившись к столу, прочистил горло. Громко. Женщина немедленно подскочила, просыпаясь; слои жира собрались на её шее, как щеки у индейки становясь ещё более заметными, когда она приняла сидячее положение. У неё заняло минуту, чтобы найти свои очки, которые висели на её шее и надеть их, прежде чем взглянуть на него сквозь дымку сна. Он ждет, пока её зрение сфокусируется на нём, прежде чем обратиться к женщине. Время подопнуть её. — Привет, кукла, — тянет он. Он наблюдает то, как её брови, две тонкие, очень тонкие линии поднимаются настолько высоко, что кажется, заденут линию волос. Она тяжело дышит, пытаясь вылезти из своего кресла, чтобы поближе рассмотреть его. Женщина решает быть любезной. Вблизи её лицо бледное и рассеянное, с тёмными кругами цвета однодневных синяков, на мешках под глазами. Синяя блузка на три размера меньше чем надо, натягивается на её животе. Джокер уставился на её грудь, точнее на пуговицы, которые едва держатся на её блузке и кажется, что могут отлететь при любом неверном, резком движении. Джокер поднял взгляд, встретившись с её невыразительными глазами. — Чем могу помочь? — прогудела она. Хм. Не заинтересовало, совсем. И всё будет не так просто, как он думал по началу. Но Джокер всегда был лучшим в манипуляции людьми и применял это на практике, особенно когда это требовалось для достижения желаемого или сокрытия незначительных расхождений в документах несуществующего человека, при фоновой проверке. Ведь, на самом деле, расхождения были совсем небольшие, но она собиралась всё же поовести эту её проверку. Он наклоняется совсем близко к этой тупице — как он имеет обыкновение делать — и подмасливается весьма умело, смотря многозначительно на… её женские ценности, если вы улавливаете о чём речь, говорит о тех вещах, которые, возможно, наводят на соблазнительные мысли, возможно уводят мысли вдаль из её разума. И где её разум? Застрял примерно в двух с половиной милях отсюда, дома, на страницах книги «Пятьдесят оттенков серого», лежащей на тумбочке рядом с чёрным вибратором. Без шуток. Он видел сам. И она расслабляется, или, возможно это не совсем правильное слово. Она заметно потеет под своей блузкой и отчаянно излучает желание, он ощущает запах её феромонов. Она представляется, как Дэб и да, да, он уже это знает, нельзя ли перейти уже к делу? Вскоре, как и ожидалось, она уже тает в его ладони. Плюс-минус пятнадцать минут адского терпения, и дело в шляпе. Она так счастлива, что такой красивый мужчина, как он, уделил ей время посреди рабочего дня, что она может и забыть об основном протоколе. Он смотрит на неё так, что заставляет краснеть — становится цветом, как клубничная начинка у пончика с желе — заставляя её глаза стекленеть от желания. — Я… я сейчас приведу её, мистер Керр, — говорит она и Джокер кивает, одаривая её маленькой похотливой улыбкой и делая заметным для неё свой взгляд на её мясистую заднюю часть, пока она делает то, что сказала. Когда дверь со щелчком закрывается за ней, Джокер поворачивается на каблуках и шагает, нервы напряжены, энергия бьет в ритме стаккато. Он чувствует дрожь, пробегающую по телу, так, как он уже давно не ощущал. Тиканье пластиковых, настенных часов звучит преувеличенно медленно, так, будто само время замедлилось до того, что начало едва ползти, чтобы помучить его в нетерпении. Во рту сухо. Ладони потеют. Пульс бешено бьётся, кровь стучит по всему телу так, словно не знает, куда ей идти. Он считает свои реакции почти комичными, и он хочет смеяться от абсурдности ситуации, и он смеётся. Но прежде слышит щелчок двери и медленно поворачивается, чтобы посмотреть, чтобы увидеть её после всех этих лет. Тейлор. Она смотрит на него, а он на неё и всё остальное в этой комнате отходит на задний план. Есть только они, в этом пустом пространстве, в этой пустоте, в которой не существует даже звука. Он пытается читать её лицо, пытается оценить открытое выражение на лице, признак того, что она узнала. Но она просто смотрит на него, как… как — будто в замешательстве. Озадаченно. Как если бы она видела его раньше, но только в далеком сне, полузабытом ко времени, когда она проснулась. Он внимательно наблюдает за ней, как она нервно кусает верхнюю губу, немного хмурится, так, словно пытается вспомнить, где она могла видеть его прежде. Её взгляд вызывает острые ощущения, пробегающие по его спине, выражение её лица так напоминает его собственное. И Джокеру невыносимо любопытно переняла ли Тейлор это от него, за то время пока они были вместе, и использовала эти выражения все те годы, пока они жили порознь. Ещё больше удовольствия ему доставляли вспышки интереса в её глазах. Глазах зелёных, по-прежнему, чертовски зелёных, что–то сродни удивлённой заинтересованности в её взгляде, когда она осматривала его с ног до головы. Она краснеет когда понимает что сделала, и когда она осознает это, Джокер не отворачивается и он по-прежнему не моргает, с того самого момента, как она вошла в комнату. И ему это очень нравится, чувствовать вспышку интенсивного удовлетворения, которая возникает от её реакции…, но потом Дэб всё портит, вмешиваясь, и мгновенно пропадает ощущение транса. Тейлор отводит взгляд в пол. Дэб пользуясь возможностью подходит ближе и сжав его бицепс представляет девочке «дядю Джо» и говорит, как это мило, что он смог навестить её. Джокер изо всех сил старается сдержаться и не смотреть на неё так, что выдало бы его желание, вздернуть женщину за лодыжки и выпотрошив её толстое тело и накормить после её же собственными внутренностями. — Дэб. Дэбби, — напевает он, — Может быть, было бы лучше, если бы вы предоставили мне и юной леди немного у-е-ди-не-ния. Что бы мы могли лучше познакомиться. Это возможно? Она яростно закивала. — Да, — она говорит слишком быстро, - Да, да, прямо здесь можно. Она ведет их к гостевой комнате, квадратному, без окон пространству, со столом и четырьмя стульями. Комната больше похожа на помещения для допроса, чем на то, где родители могут в спокойной обстановке пообщаться с будущим приёмным ребёнком. Дэб усаживает Тейлор и затем суетится над «дядей Джо». Могу ли я взять вашу куртку? Хотите кофе или воды? Чай? Он отвергает все предложения, не сводя пристального взгляда с Тейлор, даже тогда когда дверь с хлопком закрывается, и они остаются наедине, спустя все эти годы. Он знает, что смотрит на девочку так, словно хочет проглотить её. Это заставляет её щёки краснеть именно так, как когда она была маленькой девочкой, но теперь всё по-другому. Она выросла и теперь хорошо понимает «взрослые вещи», и что люди могут быть гораздо коварнее и злее, чем кажутся в детстве. Но у неё и не было такой роскоши, как невинное детство, не так ли? Потому что он отобрал это у неё, без единого раздумья, не спрашивая у неё, хочет ли она того или нет. И он не сожалел о том, что сотворил с ней, потому что ему нравилось то, что он сделал. Он видел результат и знал, что не поступил бы по-другому. Он облизывает губы и забывает, что они не покрыты гримом. Скучает по этому вкусу. Вместо этого он скользит языком по внутренней стороне щеки, вдоль шрамов, ощущая неровную поверхность, и заговаривает: — Ты выросла, — говорит он без единого оттенка обычных переливов в его голосе. Это не вопрос и не насмешка, это чистая правда, пожалуй самая правдивая из всего что он произнес за долгое время. Он ждет ответа, жаждая услышать звук её голоса, нуждаясь в том, чтобы она произнесла хоть что-то, что угодно. Но она не отвечает, по-прежнему смотрит на него с широко открытыми глазами и налетом страха. Она напугана им. Это злит Джокера. Она не должна бояться. Только не так. То, что он хочет от девушки сейчас, это чтобы она раскрылась для него, словно цветок, так же, как одиннадцать лет назад, когда она была слишком мала и наивна, чтобы знать, что раскрываться для него весьма опасно. В затянувшейся тишине, Джокер изучал девушку, даже не пытаясь скрыть это, он просто делал то, что хотел. Рассматривая её волосы — по-прежнему блондинка, с чуть темнее оттенком волос — которые теперь были прямыми, а не вьющимися. Разглядывает её глаза, рот, изгиб шеи, плечи и всё что ниже, до того момента, когда стол, за которым она сидит не обрывает возможность рассмотреть больше. Внимательно смотрит на эту подростковую версию той маленькой девочки, которая однажды прильнула к нему так, как никто и никогда не смел. Время не слишком изменило её внешне, кроме той детали, которую изменило больше всего. Ее глаза. Они теперь темнее, и больше не полны надежд, и не льнут к обещаниям, не обладают тем особым видом невинности, которая бывает только у детей. Её глаза теперь могут рассказать историю человека, который повидал слишком много страшных вещей, которые предлагает мир, которые может предложить Готэм. Там больше нет веры, нет надежды на то, что мир в один прекрасный день станет лучше и добро восторжествует над злом. Там безраздельная боль от осознания, что мир прогнил и разрушился, и что даже, если когда–нибудь всё вдруг придет в норму, это не исправит всех злых поступков, расизма, убийств, изнасилований, не отменит скопище грехов человечества, пьяного от власти. Секунды продолжали тикать. Почему бы ей не сказать что-нибудь? Джокер обнаружил, что теряет терпение. Он облизал губы и передвинулся на стуле. — Ты не знаешь кто я, не так ли? Ты не… помнишь меня? Девушка смотрит на него так, словно он говорит на иностранном языке, но Джокер знает, что она понимает его речь. Девушка качает головой, едва заметно, только чтобы обозначить, что не помнит его. Она не знает, кто такой «дядя Джо» и что самое важное, что у неё есть дядя. Тишина нагнетается, и Джокер чувствует как его терпение тает. Он возможно впервые недоволен тем, что она смотрит на его шрамы. Это не то, чтобы он недоволен, тем как она смотрит, а скорее тем, что она в принципе смотрит на них. Она когда-то с детским любопытством и восторгом сообщила ему, что его шрамы выглядят как гусеницы. Теперь же девушка смотрела на него так, как будто он собирается выпотрошить её. Возможно, он это сделает. — Увидела что-то интересное? — Джокер, в конце концов, даже не знает, почему его это так злит, почему эта маленькая девочка — подросток, которая не произнесла ни слова, может вызывать в нём такие эмоции, может заставить его кровь закипеть. Но он не может остановиться, не может справиться с собой и тем, как она заставляет его, себя чувствовать. — Отвечай, — рычит он, зная, что нельзя повышать голос, чтобы Дэб ничего не заподозрила. — Это тебе интересно? — спрашивает он, указывая на свои шрамы. На этот раз он не ждет ответа. Рыча, он устремляется к ней. - Может, ты хочешь разглядеть их поближе? Он поднимается так быстро, что она не успевает даже понять, что он задумал. Его стул царапает пол, когда Джокер выбрасывает вперед руки и его хватка смыкается на горле девушки, он вытаскивает её из-за стола, так что кончики её туфель едва касаются пола. Он дышит так тяжело, что едва может видеть четко. Её шейка такая мягкая и податливая под его руками, и он ощущает, как мышцы её трахеи сокращаются, чтобы сделать вдох. Джокер не лишает её воздуха полностью, а только настолько, чтобы её глаза расширились в ужасе, но она не борется с ним. Она не борется с ним. Так близко он может рассмотреть веснушки покрывающие верхушку её носа и щёки, может видеть собственное отражение в тёмных радужках её глаз, и едва заметный багровый цвет от старого синяка на виске. Удар от кого-то и чего-то, о чём он не знает. Они смотрят друг на друга, и Джокер на мгновение представляет, что собирается задушить её и как это будет чертовски легко и приятно, слушать её задыхающиеся хрипы и хруст её позвонков, но вся эта жажда крови исчезает также внезапно, как и появилась. Тейлор протягивает руку и медленно, почти нежно прикасается к его шраму на левой щеке. Она плачет. Он замирает от непривычного ощущения, своей скрученной, изорванной плотью шрама, Джокер может почувствовать каждую линию на подушечках её пальцев. Его хватка ослабевает до тех пор, пока он совсем не убирает руки, и в тот момент, когда их глаза встречаются, он замечает искру понимания в её глазах, она узнала. Девушка смотрит на него в страхе, не мигая, а затем с громким рыданием вдруг обрушивается на него, обхватывает его руками за шею в объятиях, своими коленями вставая на стол. Джокер ничего не делает, просто стоит и позволяет ей плакать на его плече, уткнувшись в шею, и сжимать его в объятиях из всех её девичьих сил. — Это ты, — говорит она, и её голос дрожит, и это впервые, когда он слышит её голос за последние одиннадцать лет. Она звучит такой маленькой и напуганной. — Ты вернулся за мной. Он чувствует, что-то наподобие улыбки, расползающиеся по его лицу и своего рода облегчение. — Оставить тебя тут совсем одну? Зачем, я бы никогда так не поступил. Девушка всхлипывает, и мужчина ощущает её слезы на своей щеке. — Я… я помню тот момент, когда ты сказал мне это, — она говорит так, словно это внушает ей благоговение, от того, что она помнит. Тейлор отстраняется от мужчины и когда она делает это, её щеки выглядят розовыми, а ресницы мокрыми от рыданий. Ей неловко стоять на коленях на столе, и потому она быстро спускается, а он отступает на шаг, она стряхивает невидимую пыль с джинсов, которые на три размера больше нужного. Это тихое мгновение, когда оба отступают, и Джокер пытается осмыслить, что она помнит его, помнит даже спустя одиннадцать лет. Он чувствует себя… настороженно. Так если бы это было ему не на руку, или наоборот он мог бы использовать это или он вообще не должен этого делать. — Сколько ты помнишь? — он слышит свой вопрос, тихий, так словно на комнату наложили заклятие, и он не хочет его разрушить, словно этот момент мог спонтанно воспламениться и он, проснувшись, поймет, что всё это было лишь каким-то странным, психотическим сном. — Они пытались заставить меня забыть. Лечение… оно не сработало. Но видя тебя… я помню всё, — она смотрит на него. – О, Боже, я всё помню. Она кладет руку на лоб, так словно у неё головная боль, и панический взгляд исказил её черты. Она так похожа на себя в детстве, когда отступая спотыкается о ближайший стул и падает на него, тянет колени к груди и склоняет на них голову. — Всё, — выдыхает она. Мозг Джокера бешено работает. Он задается вопросом, тот ли это момент, когда девушка осознает что ненавидит его за то, что он сделал с ней. За все те вещи, которое он заставил её увидеть и за то, что он заставил её сделать. Её голос разрезает тишину с силой заостренного меча. Она смотрит на него. Она должна знать. — Ты собираешься убить меня? Это то, зачем… зачем ты вернулся? — мысль об этом разрушает её, — Я… я ждала тебя все эти годы, а ты… — она замолкает, не в состоянии закончить, а Джокер ухмыляется так сильно, что его лицо уже начало болеть. Это… это совсем не то, чего он ожидал. Прежде — до всего этого — он не хотел, чтобы она помнила, не хотел, чтобы она видела его монстром, каким он и является. Но теперь… это именно то, чего он желает. Он желает, чтобы к ней вернулись все воспоминания и затопили её сознание, чтобы она помнила каждую мелкую и отвратительную деталь их истории. Джокер заставит её вспомнить, что именно он спас её жизнь, одновременно разрушая её. Она будет помнить, а он заставит её почувствовать себя счастливой, что это произошло. Джокер слышит свой смех после долгой паузы тишины. Он смеется, а Тейлор прячет голову так, словно её судьба уже решена. Он по-прежнему ухмыляется, вставая перед ней на колени и схватив за ноги, дергает их вниз так, чтобы девушка не смогла защититься от него, и заставляет её взглянуть на себя. — Убить тебя? После всего через что мы прошли вместе? Нет. Нет. Нет, нет, нет, — говорит он быстро. Он придвигается так близко, такой возбуждённый сейчас. Он видит только её, и то, как работает её мозг, карту, которая раскрывается перед ним, все запутанные дороги и тропы, в которых даже она не знает где нужно вниз, а где вверх. — Это было бы слишком просто. Слишком скучно. А всё потому что, знаешь, что гораздо интереснее для меня, чем всё это? — он придвигается ещё ближе, хватается за ножки её стула. Джокер осознает, что поймал её именно там, где хотел и где она открыта и уязвима и доступна для него. — Я думаю, что ты злишься на меня, за то, что я не пришел за тобой раньше. И я также думаю, что ты тосковала по мне, как и положено ми-илой маленькой девочке, каковой ты и являешься, — на этом его голос понижается, — и я думаю, что несмотря ни на что, ты всё ещё любишь меня, и я хочу это услышать, как ты это скажешь. Она отводит взгляд в сторону, с видом, будто он прочел её дневник, и если бы она отвела глаза быстрее, то он, возможно, не смог бы заметить, что его слова являлись правдой. Комната едва не звенит от тишины. И он уже знает, какой вопрос она задаст следующим. — Почему ты не пришел за мной раньше? — спрашивает она, и её голос ломается от веса этих слов, — Я… я ждала. Я не знала точно, что тот, кого я жду, это ты. Но я ждала. — Слезы, задушенные в горле, заставляли её голос прерываться, — Я ждала так долго. — И это сводило тебя с ума, не так ли? Она не может смотреть на него. — Да, — шепчет она. — Но ты всё ещё любишь меня, даже спустя все эти годы, не так ли? Ты всё ещё желала, чтобы я пришел за тобой, думала обо мне ка-аждую ночь, лежа в своей маленькой кроватке, загадывая на каждую звезду, что видела из окна, чтобы я пришел за тобой. Когда она не отвечает, Джокер захватывает её подбородок стальной хваткой и принуждает смотреть ему в глаза. — Я прав? — Да, — рыдает она. Джокер хмурится и выпускает её подбородок так, словно его отбрасывает. — Ты омерзительна, — глумится он, — и слаба. Та на самом деле думаешь, что кто-то может захотеть тебя, такую жалкую? — он откидывается назад, на корточки, выпуская ножки стула. — Ты с таким отчаянием цеплялась за мысль, что я приду за тобой и спасу тебя, что у этой сказки будет счастливый конец, и мы будем жить долго и сча-астливо, — он цокает языком, — ты влюблена в чудовище. Подумай обо всём, что я совершил, о том, что я заставил тебя сделать. Тебя не мучает совесть? Это не заставляет тебя ненавидеть саму себя, за то, что ты чувствуешь ко мне? Тейлор покачала головой, свежие слезы скатились по её щекам. — Замолчи. Что ты делаешь? — Открываю тебе истину. Теперь ты достаточно взрослая, чтобы понимать связь между причиной и следствием, и что любое действие имеет последствия. Он наклоняется очень близко, изменяя подход, позволяя всему сказанному тяготеть над ней, позволяя проникать словам в каждую её пору, клетку, словно червям въедаться, и как паразитам разъедать любую мысль — сомнение в его словах. Он посадил семя, а теперь время наблюдать, как оно растет. Он протягивает руку и заправляет длинную прядку её волос за ухо. — Ты такая хрупкая, — шепчет он, — Ма-аленькая, сломанная кукла. И никто не может изменить этого, даже ты. — Он поднимает брови так, словно решается позволить ей, оспорить его слова. Но она не станет, не теперь, когда он видит, как девушка ловит каждое его слово. — Там, снаружи, — он указывает позади себя, на грязные улицы Готэма, за стеной приюта, — этот мир сожрёт тебя заживо. Он будет давить тебя до тех пор, пока от тебя не останется лишь прах и пепе-л. Готэм… у него есть способ находить твои самые слабые места, и зарываться в эти дыры с пятидюймовым лезвием клинка, заставляя тебя кровоточить до тех пор, пока ничего не останется. Джокер хватает стул по обе стороны от девушки. — Там, снаружи никто не сможет защитить тебя, и никто не захочет даже пытаться, из-за того что ты натворила, и потому что ты грязный, жалкий кусок дерьма, — Тейлор вздрагивает от оскорбления и от ярости с которой он произнес это. — Но я могу, — говорит Джокер, наблюдая, как срывается последний клочок её невинности, как, чёрт возьми, разрывается пополам, — я единственный, кто может спасти тебя сейчас. Он внимательно изучает её. Ничего не говоря, он наблюдает за её эмоциями, отражающимися на её лице, читает её, также просто, как когда она была ребёнком. Она слишком ошеломлена, чтобы говорить, и когда он встаёт, когда уходит, позволяя её разуму самому справляться с семенами, что он посеял там, она окрикивает его, в тот момент, когда его рука уже на ручке двери, готовая открыть её. — Подожди! Ты не можешь оставить меня здесь! — она признает, что её голос звучит так отчаянно и напугано, как у той маленькой девочки, которую забрали у него и принудили сесть в полицейскую машину, против её воли, когда она звала его. Она выпрыгивает со стула и встает лицом к нему, обнимает себя руками, словно за спасательный круг, словно это единственное, что может удержать её в вертикальном положении. — Я знаю, что ты нужен мне. Ты не можешь оставить меня здесь, снова. Пожалуйста. Джокер не поворачивается к ней, но ухмыляется. — Ох, сахарок, можешь не волноваться. Я собираюсь вернуться. Ведь он всё-таки сказал, что всё будет идти точно. Как. По часам.