control your whoremones.

Знаешь, мы можем сбежать; я уже зову тебя. Эта боль терзает меня каждый день, но ты в этом сомневаешься и попросту уходишь. © Ellie Goulding — Hanging On.

Самое страшное чувство — любовь, которая впоследствии становится разрывающей изнутри ненавистью. И если раньше Тэхён безумно радовался чонгуковым звонкам, сейчас он ненавидит их. Чонгук звонит, когда напивается, и всё повторяется вновь и вновь — он просит прощения, а Тэхён не может устоять. Но в этот раз все иначе, и Тэхён не просто не отвечает на звонок с первого раза, а на третий, когда надоедает слушать надоедливый рингтон, на другом конце слышит раздраженный чонгуков голос. — Какого черта ты не поднимаешь? — Что тебе нужно? — выдыхает Тэхён, ставя на громкую связь и откидываясь на кресле. — Мне нужен ты, — невозмутимый тон Чонгука заставляет сотни мурашек пробежаться по спине, заставляет кровь в Тэхёне закипать. — Приготовься, приеду через десять минут. Чонгук сбрасывает, оставляя Тэхёна наедине с открытым ртом и возмущениями. В течение десяти минут Тэ себе места не находит и мечется из угла в угол. Душу рвет необъяснимая боль: он гораздо слабее Чонгука, о сопротивлении и речи быть не может. Его бесит, просто злостью изнутри жжет осознание могущественности Чонгука и его «захотел — пришел и взял». Тэхён бы и об изнасиловании заявил, если бы не любил так дико. Тэхён до последнего надеется, что Чонгук пошутил, но через десять минут действительно слышит звонок в дверь и проклинает себя, вспомнив, что у Чонгука есть запасной ключ. Секунды, пока Чонгук открывает дверь, затягиваются на вечность, и для Тэхёна перестают существовать все посторонние звуки, кроме сердца, грозящегося выпрыгнуть из груди, и поворачивающегося в замочной скважине ключа. На пороге квартиры появляется Чонгук, облокотившись о косяк и держа в правой руке бутылку. До Тэхёна сразу доходит гадкий запах спиртного, и он морщится, а еще на автомате пятится, но, — вот незадача, — в спальню, лишь облегчая задачу Чонгуку. Младший икает, улыбается и подносит бутылку к губам. И Тэхёну кажется, что, когда создавали Чонгука, дерзости явно пересыпали. Найдя в себе силы, Тэхён скрещивает руки на груди, чтобы показать, мол, тебе здесь не рады, тебя здесь не ждут. — Уходи из моей квартиры, — холодным тоном произносит Тэхён, отделяя каждое слово, хотя внутри бушует целый ураган эмоций. И главенствует неплохо скрываемый страх. Наивный. По-детски наивный Тэхён всё ещё верит, что сегодня Чонгук уйдет ни с чем. Своей детской доверчивостью он всегда Чонгуку и нравился. — Детка, ещё немного, и из-за твоей наивности я почувствую себя педофилом. Усмехнувшись, Чонгук делает последний глоток, опустошая бутылку, и со звоном разбивает её о стену, ни о ком не заботясь. В его руках оказывается отколотое от стеклянной бутылки горлышко, и он с маниакальной улыбкой направляется к Тэхёну, всё же заставляя того проявить страх. Ким сглатывает, и во взгляде его читается не вопрос, а мольба: «Ты же не сделаешь этого?» — Тихо, конфетка, без паники, — Чонгук улыбается и шагает навстречу. Чонгук оказывается совсем близко и подставляет осколок к горлу Тэхёна, одновременно с этим расстегивая джинсы и высвобождая свой уже налившийся кровью член. В тэхёновых глазах блестят слёзы. Чонгук хватает его за волосы и резким движением опускает на колени перед собой. — Соси. И Тэхёну не остается ничего, кроме как сосать. Он берет немалых размеров член по самое основание. Вернее не так. Чонгук всаживает его, трахает Тэхёна в рот. А тэхёновы возгласы, разносящиеся по всему члену вибрацией, лишь заставляют Чонгука ахать и произносить ядовитые фразочки наподобие «неплохо сосешь, долго учился, шлюха?»

Нет, я больше не в силах сохранять наши отношения, Хотя я не знаю, что конкретно у нас не заладилось.

Пока Тэхён, давя рвотный рефлекс, вбирает по самые яйца, Гук не перестает угрожать ему осколком. Когда что-то в Тэхёне ему вдруг кажется неправильным, он прикусывает губу, склоняет вбок голову и приближает осколок к тэхёновой шее. Его нежная кожа была явно не готова к таким пыткам, и Тэхён шипит, чувствуя, как теплая жидкость стекает по левой стороне шеи. «Только попробуй прикусить, сука», — цедит Чонгук, не переставая остервенело вбиваться в горло Тэхёна. Изливаясь на тэхёново лицо, Чонгук с садистским удовольствием наблюдает за жалкими попытками Тэхёна проглотить все. Надеется, наверное, на помилование. Схватив Тэ за локоть, Гук ведет его на диван и без особых церемоний кидает хрупкого парня. Тэхён подавляет рыдания и валится без сил, глотая слезы. Он вроде бы и хочет что-то выкрикнуть Чонгуку обидное, да только вот этого ирода не задеть. Да и растравлять его не хочется, учитывая, что в руках у него осколок стекла. Как ребенку дать поиграться с пистолетом, честное слово. Пьяный Чонгук — страшный человек. Пить он не умеет, и контролировать себя, видимо, тоже. Он может убить полгорода в пьяном состоянии, а протрезвев жалеть о содеянном. Главное одно — пока в чонгуковой крови алкоголь, его не вразумить. Такие любимые руки Чонгука остервенело стаскивают с Тэхёна одежду, младшему плевать на сопротивление. У них было совсем недавно, поэтому Чонгук решает брать Тэхёна почти без подготовки. Он бьет Тэхёна по ягодицам, приказывая расслабиться, чем противоречит сам себе. Тэхён изо всех сил пытается расслабиться, но выходит только хуже. Сейчас Тэхён ненавидит в Чонгуке всё — от пьяного дыхания над ухом вплоть до каждой родинки на его идеальном теле. Чонгук входит сначала наполовину, заботясь в первую очередь о себе, ибо больно, черт возьми. Давая себе привыкнуть к узости Тэхёна, Гук начинает медленно двигаться в старшем, глубоко выдыхая ему в шею и слизывая стекающие капельки крови. Тэхён болезненно скулит и пытается слезть с члена, только цепкая хватка Чонгука на бедрах не позволяет. Уже спустя полторы минуты Чонгук вбивается в податливое тельце. А Тэхён вот-вот потеряет сознание от боли и недостатка кислорода. Хуже, кажется, не станет, и Тэхён не боится, но зря, потому что Чонгук в наказание ягодицы тэхёновы сжимает, на что Тэ шипит сквозь зубы, а из глазок вновь брызгают слезы. Тэхён отчаянно вскрикивает, и Гук снова подставляет ладонь к его рту. Чонгук хватает проклятый осколок вновь и полосует им живот Тэхёна, с улыбкой маньяка оставляя глубокие шрамы. Тэхён и царапается до крови, и кусает Чонгука за запястья — всё тщетно. Лишь для него плохо оборачивается — Чонгук залепляет Киму пощечину, чтобы присмирить. Тэхён зажмуривается, и всё вокруг для него будто бы останавливается. Чонгук еще никогда не поднимал на него руку. Ким быстро смаргивает подступающие слезы и надеется, что хоть это пробудит в Чон Чонгуке страшного зверя под названием Совесть, но и это не помогает. Гук продолжает толкаться, доводя Тэхёна до паники, до истерики, заставляя метаться под собой далеко не от удовольствия. Тэхён кричит надрывно, когда Чонгук кончает в него, до боли вцепляясь в бедра пальцами и оставляя на них красные отметины. «Если бы ты только мог знать, насколько я ненавижу тебя».

Прикоснись ко мне и отвернись, опусти руки в полыхающее пламя. Дай мне знать, если тебе тоже больно, ведь я не хочу быть обузой.

Еще страшнее — когда ненависть переходит в слезы. Чонгук делает еще пару толчков в теле, из которого выбил все силы, выходит и устало заваливается рядом. Чонгук засыпает почти сразу, не обращая внимание на свернувшегося калачиком рядом Тэхёна. Первые полчаса у него не хватает сил даже на то, чтобы просто пошевелить рукой. Он еле-еле дотрагивается до шеи, рана на которой вот-вот затянулась, и снова сдается рыданиям. От боли или от жалости к себе, он не знает. Тэхён лежит в таком положении до утра, пока у него, наконец, не находятся силы встать с дивана и пройти на кухню, несмотря на ноющую боль. Выходя из комнаты, он окидывает взглядом простыни с красными и белыми разводами и развалившегося на них Чонгука. Отмывшись от всего, что происходило с ним ночью, Тэхён хромает к кухне и наливает стакан воды. Он выпивает два стакана залпом, чтобы подавить вновь начинающиеся рыдания, потому что больно, черт возьми. И Тэхён не знает, чем он такое заслужил. Наверное, высказыванием, что моральная боль сильнее физической. — Ты жив? — тишину прерывает чонгуков голос, на кухню вваливается растрепанный Гук и сразу же падает в ноги Тэ. — Пошел вон, — Тэхён пытается не смотреть в чужие глаза, к которым у него, слава Богу, появляется отвращение. Тэхён смотрит в потолок и моргает быстро-быстро, чтобы Чонгук не увидел его слезы. — Тэхён, пожалуйста... — Уйди, блять. Чонгук молча вытирает стекающие по чужим щекам слезы, и Тэхён вздрагивает от его прикосновений. Чонгук покрывает тэхёновы коленки легкой россыпью поцелуев, а Тэхёну ещё больнее становится. Больнее, чем если бы Чонгук просто встал и ушел. Потому что так весь выбор обременяет Тэхёна — ему вновь решать, прощать или нет. — Я не уйду, Тэхён. Тэхён мелкой дрожью покрывается, когда Чонгук произносит его имя. Гук тянется к тэхёновому животу и целует шрамы, после поднимается и обвивает руками чужую шею, зацеловывая порез и там. — Ты сможешь меня простить? — он шепчет прямо на ухо. Тэхён прикусывает губу и смотрит в пол, изо всех сил стараясь не встречаться глазами с Чонгуком. Тэхёну очень сложно дышать, и он жадно глотает воздух, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Тэхён шепчет, что не знает, но на самом деле знает прекрасно, что снова простит, как истинный идиот, без гарантии на то, что что-то может наладиться. Какая же страшная ненависть к самим себе нас пробирает, когда мы из боязни потерять прощаем тех, кто неоднократно делает нам очень больно.