Забытое слово

Как вам, деточки, рассказать, Что за дрянь наше дело стариково! Столько продранных кофт и на локтях синяков! <...> Ах, Рио-Рита! Как высоко плывешь ты над теми, Чьи тела зарыты, чьи дела забыты, Чья душа разлетелась как дым. Ах, Рио-Рита! Ты сладка и жестока как время. Позвучи чуть-чуть — я все равно не хочу Расставаться с воздухом земным, Расставаться с воздухом земным. ©

— Что, помощничек? — Гингема посмотрела сквозь спутанные чёрно-седые пряди, — Со всеми делами расквитался? Урфин, молча кивнув, сгрузил с плеч ещё один туес с аккуратно, хоть и, как всегда, крайне неохотно выплаченной данью от жевунов. Добротный сундук из коры злобно скрипнул мягкими боками, сердито и тяжело хлюпнул, упав на пол, и никак не желал вставать прямо — всё заваливался на бок, проклятый упрямец. На этот раз он был набит пиявками доверху, ощутимо пах тиной и чуть подтекал. Кажется, куртка из-за него слегка промокла, а, впрочем, это дело поправимое — отстирать её да просушить. В затхлом воздухе пещеры, наполненном совершенно незнакомыми и чуждыми ароматами, запах тины, воды и травы ощущался почти родным. Урфин уже успел изучить такую манеру своей госпожи — как же он ненавидел это слово! — она как будто бросала взгляд мельком, едва-едва, но на самом деле подмечала все нюансы настроения и могла потом — или прямо сейчас, не отходя от своего варева — уколоть, если пребывала не в духе. Так и вышло: Гингема, глянув на Урфина, тут же отвернулась к своему громадному выщербленному котлу, в котором булькало что-то, скорее всего, очень неаппетитное, если судить по запаху. Она плавным движением, отработанным, вероятно, за многие годы, перемешала зелье потемневшей деревянной ложкой, сорвала, не глядя, со стены связку мышей — совы да филины под потолком заухали и зашуршали — и, кинув её в варево, принялась снова болтать поварёшкой. — А раз уж с делами покончил, отобедаешь со мной, со старухой? — и, будто для того, чтобы подкрепить приглашение действием, Гингема набрала из котла полную ложку и со смачным хлюпаньем попробовала своё варево. Урфин, уже собравшийся откланяться и попрощаться, аж замер, слегка вздрогнув. Вот ведь проклятая старуха! И он-то сам хорош: как мог так глупо попасться?! Надо было совсем сбрендить, чтобы кивнуть на вопрос, со всеми ли делами он закончил. И как он мог, идя в пещеру к ведьме, не придумать, против обыкновения, никакой отговорки? Хотя... кто же знал, что она вдруг решит пригласить его отобедать. Но всё равно нельзя было расслабляться: поди, не дебелой глуповатой матушке деревенского старосты служишь, а... — А, помощничек? Ну так что? Самым неприятным во всей ситуации было то, что Гингема, казалось, на него даже не смотрела — размеренно вращала ложкой в своём котле, словно наматывала на веретено черенка нить жидкого заклятья, и всё. Хотя, если приглядеться очень внимательно, то видно было и ехидную полуулыбку, и особенно насмешливый взгляд. «А ведь всё она понимает!» — осенило Урфина. Понимает и его неловкость, и то, как неприятно видеть ее трапезы человеку — даже такому, как он, напрочь закосневшему во зле. Урфин однажды прочёл эти слова в замурзанной книге, купленной в лавчонке прекрасного Изумрудного города — ужасно глупой книге, как ему показалось тогда и продолжало казаться теперь — и порой, в глубине души, как будто примерял их на себя во время размышлений о жизни да о будущем. Урфин, застыв, лихорадочно перебирал варианты отговорок и отбрасывал их одну за другой: эта совсем глупая, этот предлог он уже использовал не раз, для этой погода неподходящая... Но дольше молчать было уже никак нельзя — ложка замерла в вареве, Гингема стояла вполоборота, неподвижно, глаза лукаво блестели из-под спутанных седых прядей. Даже совы с филинами сверху, казалось, притихли. Только огонь гудел себе да потрескивал, ему-то что. Из глубины зелья вырвался на поверхность и лопнул с небольшими брызгами крупный пузырь цвета болотной грязи. Урфин невольно вздохнул и, наконец решившись, твёрдо сказал: — Благодарю вас, госпожа, вы очень добры, но я не голоден — поел в деревне. Сверху насмешливо ухнула какая-то сова, судя по интонации — крупная и тяжёлая. — И где же ты там поел? — Гингема наконец повернулась к нему, выпустила из рук свою ложку, которая всё так же продолжала помешивать варево, неторопливо вращаясь сама по себе — и посмотрела на деревенского храбреца, скрестив руки на груди и слегка склонив голову к правому плечу. А ведь он совсем не научился ещё скрывать свои эмоции! И отвращение, и замешательство, и злость, и досада — всё, что он чувствовал сейчас от такого приглашения, понять было проще, чем сказать «Скорики-морики». Гингему приятно удивило, что злость её помощничек испытывал на себя, а не на неё. Хм. Редко встретишь кого-нибудь, кто винил бы в этой ситуации себя, а не старую злую ведьму. Хорошо, что под космами, падающими на лоб из-под тряпки, которой она их подвязала, не видно было, как удивлённо приподнялась бровь. Урфин молчал: не любил лгать попусту, хотел ответить хоть какой-то правдой, пусть даже в чём-то не полной, и смотрел не ей в лицо, а куда-то вверх, скорее всего, на глаза Гуамоколатокинта, светящиеся жёлтым в полумраке. Глянь-ка, вот ведь, тоже мне, пуховая задница! Даже лень свою преодолел ради того, чтобы понаблюдать, чем окончится эта беседа. Гингема вдруг почувствовала какую-то грустную усталость. Ей не хотелось копаться в себе и подробнее разбираться, что это было за чувство. Так, глядишь, чего доброго, можно до такой слезливой чепухи докопаться. Не надо — пустое это всё. — Ладно, иди уж, — Гингема нарочно отвернулась и, достав ложку, постучала ею по краю котла — очень вовремя, как раз чтобы сделать вид, что не слышала голодное урчание в тощем брюхе своего помощничка. Облегчение человека было таким ощутимым, что докатилось до Гингемы, словно лёгкая тёплая волна. — Эй! — от оклика колдуньи Урфин замер, занеся ногу через порог. — Погодь-ка. Урфин обернулся. — Держи, — через всю пещеру перелетел сам собой и замер перед ним, чуть ниже уровня лица, небольшой свёрток из тёмной лощёной бумаги. Урфин где-то видел уже такие упаковки, но не мог вспомнить, где. — Возьми, — он даже не понял сразу, что свёрток предназначался ему, и только после слов колдуньи протянул руку. Свёрток будто только того и дожидался и тут же сам словно прыгнул ему в ладонь. — Съешь, как... как снова проголодаешься... помощничек, — никак, догадалась старая о чём-то, раз сделала такой нажим на слове «снова»? Не поблагодарив, Урфин молча кивнул, поклонился и вышел. В пещере зашуршало, заухало, загудело, застучало, захлопали чьи-то крылья... Урфин брёл по лесной опушке, возвращаясь домой. В пузе противно бурчало — с самого утра не было во рту маковой росинки, не считая пары диких яблок и огурцов с огорода. Спозаранку не повезло с силками, расставленными на кролика — оказались пустыми. А краюха хлеба, которую он взял с собой в дорогу, по нечаянности вымокла от этого треклятого туеса с пиявками. Естественно, есть её после этого было никак нельзя. Тьфу. Старая ведьма никак не была в этом виновата: самому надо было лучше смотреть, куда свой обед укладываешь, — но голодного раздражения эти мысли унять всё равно не могли. Несмотря на противное сосание под ложечкой, домой не хотелось. Урфин уселся у подножия старого дерева, привалившись спиной к стволу, и принялся смотреть на постепенно заливающееся закатными красками небо. Потянулся смахнуть упавшую на лоб прядь — и только тут вспомнил про свёрток, который всё ещё держал в правой руке. Он точно где-то видел раньше такие свёртки, и их было много. Они стояли один на другом ровной красивой пирамидкой... А дальше проклятая память упрямилась. Прихотливые сгибы плотной бумаги приятно шуршали, когда Урфин с опаской разворачивал сверток: кто её знает, эту колдунью, что она там могла подсунуть. И только уловив приятный запах из почти развёрнутой коробочки, он вспомнил. Горожане в Изумрудном городе называли такие штуки бонбоньерками. Урфин тогда, помнится, случайно услыхав, не сразу и понял-то, что это за словечко такое. И только потом, навострив уши, разузнал смысл из разговоров прохожих — и постарался его запомнить. От звонкого пустого словца как будто бы веяло изяществом, беззаботной городской жизнью и чем-то ещё. Чем-то необъяснимым и прекрасным, чем-то, что было у них — и никогда не будет у него. Только запоминал-то зря — оно ему так и не пригодилось. Потому что подросток-деревенщина так и не смог себе позволить купить их. Купить эти роскошные конфеты в строгой, почти таинственной упаковке, замысловато сложенной из вощёной бумаги, которые стояли красивой пирамидой в витрине и притягивали к себе взгляд. А ведь попробовать дивное городское лакомство ему тогда хотелось ух как... — Ух как! — раздался из ветвей изумлённый возглас. Уж чего-чего ни повидал мудрый филин за всю свою жизнь, но к такому повороту даже он готов не был.