Дурак

      Наши мамы уже вернулись и благополучно допивали чай на кухне, нам же был принесен торт, в кусочки которого мы сейчас и тыкали вилкой. Запал ехидства со стороны малого испарился, поэтому в комнате воцарилась тишина. И только редкое лязганье столового прибора о тарелку нарушало ее. А, ну еще дыхание, да. Парнишка заметно погрустнел, и отчего-то я чувствовал виноватым себя, но темы для разговора не приходили.       Рома изменился. Ну, черт, естественно он изменился. Ты ж его не два года не видел. Как упоминал раньше, у него светло-русые, чуть ли не блондинистые, волосы и невысокий ростик, но, думаю, для его возраста достаточно. Курносый, губки пухлые, глаза голубые и брови подозрительно ухожены.       — Ты педик что ли?       Парень вперил в меня широко раскрытые глазенки, через секунду заливаясь смехом.       — Не знаю, — подперев голову рукой, сообщают мне.       — Это как так?       — Ну, вот так. А ты?       — Нет, — что ж, я не соврал.       — Жаль, — притворно огорчился малышок, глядя мне прямо в глаза.       — Отчего же?       — Всегда хотел иметь друга-гея.       — А говоришь «не педик».       — Я так в детском садике шутил.       — Я был с тобой до семи лет и не слышал такой шутки.       — До шести, говорила мне мама. И я шутил та-а-айно, — он развел руки в стороны.       — Не помню, чтоб ты держал в тайне хоть какие-то свои слова или шутки, балбес.       — Ты плохо меня знал.       — Да неужели?       — Угу.       И снова тишина.       — А почему мама говорила? Сам не помнишь?       — Да я и тебя не помню.       Обидно. У меня о нем такие милые воспоминания, а он «не помню». Что я ему и озвучил.       — Какой сам, такие и воспоминания. А я мелкий же был. Только то, что в деревне с каким-то мальчиком играл знаю. И усё, — как бы извиняясь поджимает губы, зараза.       — Понятно. Увлекаешься чем, нет? — нужно заполнить пустоту молчания.       — О, увлекаюсь… — казалось, его глаза загорелись.       Через час я уже успел пожалеть, что задал этот вопрос. И о моем знакомстве с этим мальцом начал жалеть. Ибо завязался у нас такой нехилый разговор. О педиках. Родимых, да. Гость мой оказался слешером. Это такая вещь, что сохнет по парам нетрадиционной ориентации и, мм, «каваится». Мда. Вдобавок, он был задротом японской анимации и за каждую мою саркастичную рожу, по мнению этого существа, меня должен был покарать то какой-то Грелль, то титаны и прочие штуки. Меня ругали за осуждения геев и лесбиянок (хотя я никого не осуждал) и говорили о надобности просмотра аниме для душевной доброты и познания мира. А еще Роман грозился просмотреть со мной «тысчу аниме», а особенно рекомендовал «Мой Пико». Не знаю, какой там Пикой и чей он, но мне оставалось только выслушивать эти речи с унылой миной — не огорчать же мальчика лишением болтовни. Да и слушать мне его всё-таки нравится: воспоминания сразу приятные в голову лезут. Это как найти игрушку детства в своем старом доме. Грустновато так и смеяться хочется одновременно, а на душе так странно. Не удержаться от улыбки.       — Ты чего? Я думал, один я лыблюсь при сценах проникновения.       — Чё?       — Ты не слушал, да? — наигранный вздох.       — Прости, свет моих очей.       — За обнимашки.       — Без проблем.       — Ыыы, — ко мне подбежало лыбящееся чудище и захватило в плен своих ручешок, чуть нагнувшись над креслом.       Ну что ж, это мило. И тепло.       — Мы прям как любовники, встретившиеся после долгих лет разлуки, — «зарыдали» мне в плечо.       — Безусловно, Роман, безусловно, — похлопал я паренька по спине, хмыкая.       А мгновением позже эта блоха сидела у меня на коленях, причитая о несчастной любви и тихо распевая «Одиночество — сволочь».       — Ну всё, всё, хватит, Ром. Стягивайся давай, — я вздохнул, аккуратно убирая руки на своей шее. — Как быстро залез, так и слез.       — Не жалко тебе моих слез, окаянный, — потрясли своим пальчиком около меня и сбежали на кухню.       Да, вне сомнений интересный пацан.       С кухни нам выслали две баночки сока и разрешение сходить в кино, которое лично я не запрашивал. На мои возражения, что я не очень люблю фильмы, милостивый человек объяснил свое желание поэтапно заложить во мне глупом любовь к своим японским мультикам, начиная с привычного обычному смертному глазу. Я всунул болтуну в руки коробочку с соком и попросил заткнуться и пить, на что меня обозвали букой и звездочкой разлеглись на диване, сообщая о том, что он вкусно пахнет.       — Двигайся, мелкота, мне тоже лечь надо.       Как я оставил его на диване двумя часами ранее, так он и уснул. Я же, прошвырнувшись по соц. сетям и пролистав пару книженций, желал спать, но светловолосый чудик продолжал валяться распластанным по моему дивану. Пришлось двигать, что уж.       — Ооо, Сашенька, украшение моей ночи, цветочек мой аленький, — как с бодуна прохрипел двигаемый. — Идешь согреть меня от холодных объятий темноты, м-да?       — Мда, — констатировал я и отпихнул парня ближе к краю.       — Чего ты такой злюка, Сашенька? Как день провел? — На меня закинули ногу.       — Замечательно.       — Ну, это потому что со мной, Сашенька.       — Я даже не сомневался.       — Ты такой холодный… Как а-а-айсберг в океа-а-ане и вс…       — Родители спят, завали, — изогнулся, чтобы треснуть «певца» по макушке.       — Мы тихо, Сашунь, кхе-хе, — в спину мне жарко задышали.       — Я, может, и тихо, а в тебе вот сомневаюсь.       — Ох, вы так невыносимы, Александр…       — Это я-то?       — А разве можно такую прелесть как я, назвать невыносимой? — искренне поинтересовались где-то сзади.       — Можно.       — Бука.       — Я это уже когда-то слышал.       — Да тебя, поди, так каждый встречный называет.       — Ага, а тебя — надоедливым засранцем.       — Я вам надоел, Александр?       — Нет, что вы. Если ваш чудный ротик на замке, то всё прекрасно, радость моя.       — Ну вот, всегда бы так, — довольно мурлыкнули мне в спину.       И где-то с час оная была подвержена трению о неё чьего-то мелкого вздернутого носика.