With eyes wide open

Blessthefall – With eyes wide shut

— Что ты испытал, когда узнал об этом страшном событии?

      Тиканье настенных часов и звонкое цоканье металлических шариков — голубые глаза наблюдали за шарами Ньютона, в то время как хорошо одетый мужчина сидел на высоком стуле, что-то чиркая черной гелевой ручкой в своем блокноте. Он был уверен, что там далеко не очередной рецепт таблеток, а невообразимые каракули. Вся эта какофония Дипперу казалась чертовски умиротворяющей, а голос мужчины — низкий, немного даже бархатный — и вовсе вводил в состояние транса. И он был готов рассказать все то, что хранил в себе все эти годы. Но нельзя. Потому, отрываясь от шариков, Диппер Глифул удобнее устроился на кушетке, смежив кончики длинных пальцев.       Страшное событие? Нескончаемый поток радости, фонтанирующий безумием и желанием упиваться пролитой драгоценной кровью, повторяя из раза в раз «Теперь-то ты будешь знать, как портить мои игрушки!». И заливаться бесконечным хохотом, сходящим на хрип. Вот что испытал Диппер, совершив это страшное злодеяние, о коем смеют молчать все те, кто стал свидетелями безумства малолетнего мальчишки. Он не умел делиться игрушками, он не умел дружить с другими детьми — и только родная сестренка была для него чем-то необычным, чем-то великолепным, чем-то, кого не смеет и пальцем коснуться, кроме самого Глифула. И они запирались в своей комнате, хохоча, изувечивая чужие игрушки, отобранные у соседских детей. Когда игрушки стали надоедать, они изувечивали няню, что с истериями покидала этот дом. Особняк Глифулов был пропитан страхом, болью и безумием. Над ним висела черная туча, и каждый день стоял туман. И каждую ночь гремел гром, а молнии рассекали небо. Девочка как можно крепче прижималась к ледяному, казалось бы, хрустальному сосуду своего брата-близнеца. Защитника и любимого — единственного, кому она позволяла себя касаться. Но даже такие отношения могут оканчиваться не самым приятным образом. И на каждое действие найдется свое противодействие.

— Знаете, ведь для меня она была чем-то прекрасным, таким близким, но одновременно далеким.

      «Я сказал тебе не трогать его! Ты меня слышала? Повтори за мной!» Диппер сходил с ума, когда кто-то касался его вещей. Но когда их касалась Мэйбл, он готов был сжечь все дотла. Крепко сжимая ее темные густые волосы, Глифул грубо вжал ее в пол, упираясь свободной рукой в плечо, делая ей еще больнее. Она должна, нет, просто обязана понять, что такие вещи ей не игрушка. Этот дневник должен оставаться неприкосновенным. Только когда она повторяет эти слова, губы Диппера расплываются в удовлетворенной улыбке. «Вот видишь, любовь моя, все просто» И необыкновенно нежно целует в лоб, не обращая внимания, что девочка сотрясается от страха.

— Я любил ее всем сердцем. Она была единственной, с кем я делился всем, кому я дарил все тепло и ласку.

«Пожалуйста, Диппер, хватит!» Нет, не хватит. Вдавливая ее в кровать всем своим весом, Глифул оставлял на ее теле многочисленные мелкие порезы от тонкого, невероятно острого лезвия. И языком собирал капельки крови. Как только она заговаривала, старший близнец совал ей в рот свои окровавленные пальцы. Мэйбл может заговорить только тогда, когда этого пожелает сам Диппер. «Теперь-то ты ответила за то, что снова его открывала»       Им по четырнадцать лет, и их увлечения стали принимать куда более серьезные обороты. Их представления в «Шатре Телепатии» пользовались спросом — каждый из городских туда приходил, каждый жаждал поскорее увидеть продолжение, каждый хотел увидеть куда более опасные номера. Ее страх перед ним усиливался с каждым днем, как и желание избавиться. Отношения близнецов напоминали борьбу за эликсир вечной жизни, один не чувствовал себя полноценным, в то время, когда жив другой. Она говорила шепотом сама с собой, когда Диппер был в душе. Она листала безустанно страницы найденного им таинственного дневника. Она искала способ избавиться от близнеца так, чтобы он никогда не вернулся. Она страшно любила, и страшно боялась. И даже в те моменты, когда Глифул вела себя послушно, он мог от скуки что-нибудь сотворить.       Диппер закрыл глаза и вздохнул, на этот раз улавливая и звуки пишущей ручки — кажется, психотерапевт снова что-то невообразимое рисует в своем блокноте. Он уверен, что это была ненормальная любовь близнецов. Он уверен, что Диппер сломался после того, что случилось с его сестрой, но, Боже, как же смешно наблюдать за его потугами вытянуть из Глифула как можно больше слов. Как можно более развернутый ответ. Но он только и делал, что кормил врача такими короткими притворными фразами. Дипперу двадцать пять, а он до сих пор с упоением вспоминает события многолетней давности, с умиротворенной улыбкой закрывая глаза и сладко растягивая слова любви, посвященные мертвой сестре. И наслаждается, рассказывая все это семейному психотерапевту, которого он просто обязан посещать.       Она, захлебываясь кровью, протягивала руки, когда старший близнец стоял в дверях и наблюдал за столь прекрасной картиной, крепко сжимая в руке свой изрезанный дневник. А выдернутые страницы давно пропитались алой краской. «Очиститель пришелся тебе не по вкусу, моя дорогая сестричка?» Ее изувеченное тело было невероятно прекрасным, и как она блевала кровью, окрашивая небесно-голубой кафельный пол подвала, в котором обычно они подвергали пыткам своих жертв — да, это прекрасней любого яркого воспоминания Диппера. Тяжелые и едва различимые вдохи были единственным, что слышал Глифул. Подросток развернул умирающую сестру на спину, оседлал ее бедра и, вжимаясь в ее тело, пальцами касаясь тонкой белоснежной кожи, огибая рубцы и шрамы, опустился к самому ее уху, едва не рехнувшись от запаха и вкуса удивительно сладкой крови близняшки. «Повтори, любовь моя» Но ее тщетные потуги произнести дрожащими синими губами слова извинения немного расстроили Диппера, а когда она испустила свой последний хриплый вдох, он сел на полу рядом с ней и сложил руки на коленях. «Ты даже умерла фантастически красиво. С широко открытыми глазами»

— Это было для меня невероятным потрясением.