Поздний старт

      Средняя школа... Хм... Даже не знаю, что я, двенадцатилетний мальчишка, ожидал, перейдя в неё. Наверное, перемен. Все мы их ждём, надеясь, что они принесут с собой что-то лучшее, более яркое, красочное и, конечно же, новое. С переходом в среднюю школу в моей жизни, увы, ничего не изменилось. Более того, я избавился от той детской наивности, которая берегла мою ранимую омежью душу.       О младшей школе у меня остались не наилучшие воспоминания. За все шесть лет кроме как с Исия я больше ни с кем так и не сдружился. Пан Игнац не в счёт: он хоть и относился ко мне хорошо, но вряд ли у меня повернулся бы язык назвать его своим другом. Скорее, наставником.       Исия пошёл в другую среднюю школу, следуя выбору родителей. Возможно, меня бы тоже впихнули туда же — к тому времени материальное положение нашей семьи несколько улучшилось, и мы вполне могли себе позволить обучение в частной школе для омег, — но в этом лицее не было того, без чего я, казалось, не смог бы жить. Там не было плавательной секции.       Папа на этот раз спорил со мной и отцом подольше, аргументируя свою несговорчивость тем, что выбранная мной гимназия находится слишком далеко от нашего дома и что я уже не в том возрасте, чтобы беспечно учиться бок о бок с альфами. По большому счёту, папа был прав, но с другой стороны — меня его слова слегка обижали.       Бетой я перестал быть в одиннадцать, превратившись в самую настоящую омегу. Проще говоря, узнав, сколь «прекрасно» такое явление, как течка.       — Крис, с нашим мальчиком что-то не так, — я до сих пор помню, сколь бледным и потерянным, прижимаясь к своему мужу, выглядел всегда сильный и уверенный Радован Панич. — Одиннадцать... Крис, Миру всего одиннадцать, а у него уже течка.       — Ну почему сразу что-то не так, — отец обнимал папочку крепко, гладя его по длинным волосам. — Переходный период у каждого индивидуален. К тому же одиннадцать — это редкость, а не исключение.       — Оно-то так, — подозрительно хлюпая носом, бормочет папочка, — но я всё равно свожу Мира к врачу.       Всю эту сцену я наблюдал, сидя на диване в гостиной и переводя взгляд с папы на отца и обратно. Я попросту не понимал, чем они так обеспокоены. Да, приятного было мало. Я чувствовал себя так, словно меня пробирает хворь, когда голова кажется огромной и тяжёлой, постоянно клонит в сон, а от температуры ломает всё тело. Понятно, что и омежьи выделения радужности взрослению не придавали, как и необходимость использовать неудобные средства гигиены. Успокаивал я себя тем, что раз в триместр — это не так уж и накладно, зато школьный доктор безоговорочно выписывает освобождение от занятий. Кстати о докторах...       — У вас просто рослый мальчик, — вот что сказал лекарь по делам омежьим, хотя с его искривлённых в подобии улыбки уст эта фраза прозвучала совсем не успокаивающе, а скорее обидно.       — А не могли ли как-то на это повлиять занятия плаванием? — обижался я на папочку после этого долго. Потому, что явно почувствовал, что его вполне устроил бы положительный ответ доктора. По крайней мере, тогда у Радована Панича был бы веская причина забрать меня из секции и, вслед за Исия, отправить в колледж для прилежных омег.       — Ваш сын, омега, плавает? — доктор пристально, приподняв очки, посмотрел на меня, нахохлившегося и буравящего неприятно пахнущего для меня мужчину сердитым взглядом.       — Я не плаваю, а тренируюсь, — вот что я, омега, только-только переживший свою первую течку, высоко вскинув голову, твёрдо ответил взрослому альфе. — И собираюсь тренироваться дальше, пока не достигну уровня чемпиона.       Доктор предпочёл сменить тему разговора, а я сидел перед ним, раздуваясь от гордости за себя непоколебимого, хотя на самом деле, опять-таки, гордиться было нечем. Дерзить альфе, да и просто старшему, недопустимо для примерной омеги. Более того, это ещё и довольно-таки сложно, учитывая то, что дух альфы сильнее и агрессивней омежьего. К тому же мои успехи в плавании были, мягко сказать, не головокружительны, хотя я и не могу сказать, что прилагал мало усилий.       Первый блин был комом по той причине, что мне никак не могли подобрать тренера в плавательной секции. Профессионалов с опытом, конечно, было много, но как только я решительно заявлял, что хочу не просто плескаться в воде, а тренироваться ради достижений, они куда-то испарялись.       Фразу «но он же омега…» я слышал тысячу раз, а за ней следовало: «Вы же как отец должны понимать, что спорт увеличивает мышечную массу, а он у вас и так... росленький». Вот тогда-то я и возненавидел слово «рослый». Даже уже понимая, что телосложением не очень-то и похож на омегу, я не считал это проблемой. Наоборот, быть не таким, как все, это же круто, да?!       Пан Вук же не пришёлся по нраву уже мне. Это был здоровенный, могучий, требовательный альфа, который с высоты своего роста смотрел на меня как на бесполезную моль. Ну, по крайней мере, тогда я ещё не знал, что рост метр девяносто три — это норма для пловца.       Так вот, пан Вук внушал мне доселе неведомый трепет, но выбора у меня не было. А я очень хотел плавать. Пока не узнал, что плавать и заниматься плаванием — вещи совершенно разные. Пан Вук так мне и говорил: «Ты просто плаваешь, малой, а таким в настоящий спорт дорога заказана». Я тренера слушал, но продолжал всё делать по-своему, не понимая, почему пан Вук упрямо возится с, цитирую, «абсолютно бестолковым и не подающим совершенно никаких надежд учеником». Да я бы только рад был, если бы он отказался от меня, и мечтал, чтобы меня взял в свою группу кто посерьёзней.       Пан Вук был моим тренером до тех пор, пока я не выпустился из младшей школы. Особых успехов под его началом я так и не достиг, однако физически, благодаря его нещадным тренировкам, здорово окреп. Смысла в том на то время я не видел, и только намного позже и совершенно случайно узнал, что пан Вук занялся преподаванием, дабы не сидеть без дела, пока проходил реабилитацию после травмы спины, и что я был его единственным учеником.       Отклонившись от темы, я так и не упомянул, что папа добро на смешанную гимназию с плавательной секцией дал, а вот я, впервые переступив порог средней школы, вновь-таки окрылённый надеждами, был не только разочарован, но и морально убит. От меня отвернулись все. Нет, не так: меня даже не попытались принять.       Стоит ли говорить, что в тринадцать лет я уже имел рост сто семьдесят пять сантиметров и, конечно же, был выше большинства моих одноклассников-альф, что уж говорить об омегах. И тощим я при этом тоже не был: плавал я там или все-таки занимался плаванием, но крепкие, выделяющиеся мышцы у меня тоже имелись.       В младшей школе ко мне, такому, уже привыкли, поэтому особо и не задирали, а в средней меня сразу же приняли в штыки. Омеги потому, что после первой течки раскрылся мой истинный аромат, что не могло не привлекать внимание альф. Альфы потому, что я был высоким и крупным, как они, но все равно пах как омега. Заманчиво пах — вот что по секрету рассказал мне одноклассник.       Всё это было печально, но свою печаль мне разделить было не с кем. Друзей я так и не завёл, хотя благодаря успехам в учебе изгоем не был. С Исия, кстати, связь я потерял после второго триместра. Честно сказать, я и не осуждал друга, который из невзрачного беты превратился в симпатичного, утончённого омежку и которому наверняка было неуютно рядом с таким неформатным мной.       Итак, у меня оставалось только плавание, которому я отдавался целиком и полностью. Пытался отдаваться, поскольку сколь бы неомежисто ни выглядело моё тело, я всё равно оставался омегой, к которому в плавательной секции не относились серьёзно ни сокомандники, ни инструкторы. А я мечтал о профессиональных соревнованиях и полном зале зрителей, которые бы с восхищением смотрели на мой полёт в воде.       — Вот какой от тебя прок? — мне было четырнадцать, когда я впервые задумался над тем, что хочу получить от этой жизни и кем стать.       Наверное, в то время у меня в голове в очередной раз перекручивались все шестерёнки, подстрекаемые гормонами и проверяемые на прочность окружающим меня миром. Я пытался найти место такому себе и не находил, не считая, что своими достижениями в учёбе я чем-то выделяюсь, не говоря уже о плавании, которое мне в то время, честно сказать, поднадоело.       Следующий год напросто выпал из моей жизни. Сверхчувствительная омежистость подросткового периода, кромешное одиночество и копившийся во мне все эти годы комплекс неполноценности смешались в нечто, не поддающееся пониманию и обузданию. Сейчас мне жаль, что своими выходками я доводил папу до слёз. Я мог исчезнуть из дому на несколько дней вместе с внезапно появлявшимися и так же быстро исчезающими друзьями. Друзья те сплачивались в соцсетях и никогда долго в одной компании не задерживались. Первая бутылка пива, первый косяк, первый отчаянный прыжок под сенью звёзд с моста да в воду и первый поцелуй с привкусом сигаретного дыма и дешевых чипсов — все это проходили, но не все увязали в этом. Я вот увяз, и мне действительно искренне жаль. Я вынес урок, огромнейший, но уже никогда не смогу исправить то, что натворил.       Меня только из больницы выписали. Ничего страшного — просто попытка суицида. Причина? Даже не знаю. Накатило что-то, жизнь показалась тёмной и беспросветной, а моё существование — бессмысленным. Травка у Миклоша была отменная, после неё всегда становилось хорошо, весело и как-то всё побоку. Видать, сжульничал старый проныра в тот раз. После пары затяжек я осознал, что никому не нужен, раз даже в пьяном угаре так и не смог лишиться девственности, что убог, раз за столько лет ни на миллиметр не продвинутся к своей заветной мечте, и что скатился на самое дно, из которого мне нет смысла выбираться.       Так вот о том дне, когда на пороге моего дома внезапно появился Исия. Я не был рад его видеть. Я тогда вообще видеть никого не хотел, считая, что лучше бы все позабыли о моём существовании. Сожаление, жалость, презрение во взглядах, направленных на меня, ущербного омегу, вызывали головокружение и тошноту. Я закрывался в своей комнате, плотно зашторивал окна, предварительно отключив телефон и убрав ноутбук, даже дверь заколотил бы, если бы не боялся очутиться в психушке. Я не был психом. Я был всего лишь омегой, который наконец-то понял, что настоящим омегой ему никогда не быть.       И именно тогда, когда я пребывал в полном психологическом, эмоциональном и духовном разладе, без звонка и предупреждения в мою пустопорожнюю жизнь нагло вклинился Исия. Не сам. С альфой, гад, и так скромненько взгляд отводил, представляя меня, как оказалось, лучшего друга, своему жениху, что я готов был врезать ему по до зависти смазливой и счастливой мордашке.       Жених этот при виде меня естественно стушевался. Мало того, что я, омега, а это невозможно было не учуять, ростом был выше его, так ещё и мой общий потрёпанно-нечёсаный вид производил то ещё впечатление. Если бы у семьи Панич не было столь безупречной репутации, я вполне сошёл бы за давно, беспросветно и безнадёжно павшего омегу.       Я был уверен в том, что больше никогда не выйду из дому. Как говорят, свет был не мил мне, а я ему. Даже сейчас, припоминая тот день, я всё не могу понять, как Исия удалось убедить меня не просто выйти на улицу, но и пойти на групповое свидание.       Димитрий приехал к Исия из другого города и остановился у своего друга, которого естественно тоже нужно было пристроить под тёплый омежий бок. Я не помню лица этого альфы, да и звали его как-то... То ли Йован, то ли Йосиф. В то время я не обращал внимания на подобные мелочи. Я не прихорашивался и не пытался быть любезным. В потёртых мешковатых джинсах и поношенной толстовке, с полуобритой головой и жирно подведёнными тёмным карандашом глазами, я производил именно то впечатление, которое хотел — отталкивающее.       Так вот альфа, которому меня навязали в пару, не запомнился мне ничем, абсолютно, хотя, по сути, это было моё первое свидание. Сейчас я сожалею, тогда же я был то зол, то апатичен... В общем, не шибко адекватен из-за антидепрессантов. Да, ничем, кроме того, что отнёсся ко мне, такому, с уважением. Ухаживать, конечно, не пытался, но вёл себя предельно вежливо. Завидев стайку щебечущих омег или же хорохорившихся самцов, не пытался создать вид, что мы с ним типа не вместе, не распускал руки и уделял мне ровно столько внимания, сколько ему приписывали правила хорошего тона. Если бы я ни был столь глубоко погружен в свои мрачные мысли, то наверняка оценил бы его альфье великодушие. Более того, понял бы, что за всем этим — и тут я должен выразительно раскинуть руки в стороны, открывая всего себя, — есть настоящий, всё ещё на что-то надеющийся омега.       В тот год в стране проводили какой-то чемпионат, то ли региональный, то ли национальный, то ли вообще мирового масштаба. Суть состояла в том, что на свидание мы почему-то пошли именно на эти соревнования. Кажется, Димитрию кто-то по дружбе приберёг парочку билетов. Я не фаталист и почти не верю в судьбу, если бы верил, то в то утро не раздумывал бы над тем, что начатое, то есть суицид, нужно довести до конца, но попали мы аккурат на соревнования по плаванию.       На то время бассейн я забросил давно и основательно. Из-за отсутствия стимула, поскольку успехи мои всё так же оставались посредственными, а мой, как я считал, соперник Надан плавание забросил ещё раньше, таки став заниматься борьбой. Я больше не видел себя в воде. Вокруг была только тьма, которая не позволяла мне не то что расправить крылья, а даже свободно вдохнуть. Я был поглощён и порабощён этой тьмой. Мысленно я поставил на себе крест и не проявлял ни капли участливости к происходящему, когда мы заняли на трибунах свои места.       Одиночные заплывы на разные дистанции не восхищали меня, а эстафета не привела в былой восторг и не зажгла меня азартом. Я просто смотрел на то, как плывут другие, думая о чём-то своём. Сейчас уже не вспомню, о чём именно. А после я словно очнулся, увидев ЕГО.       Это был второй полуфинал. Восемь пловцов на старте готовились соревноваться за место в финальном заплыве на двести метров вольным стилем. Восемь пловцов: семь альф и один омега. Он занял шестую дорожку, чуть ниже меня ростом, но более широк в плечах, с красивым... Нет, безупречным рельефом мышц и в плотно облегающих его ноги плавках. Но, что самое поразительное, его не волновало ничего вокруг, он упрямо смотрел лишь на водную гладь, словно разговаривал с ней на далёком для нас, смертных, языке.       Из правил спортивных соревнований уже давно исключили пункт, обязывающий оглашать статус их участников, но никто и не запрещал этого делать, поэтому зал громко ахнул, когда на табло вывели имена полуфиналистов. Думаю, потому что были уверены, что омеге нечего делать там, среди матёрых альф, демонстрируя своё полуобнажённое тело на всю страну.       Я тоже ахнул. От восхищения. Помню тот восторг и тот неистовый азарт, который захлестнул меня сразу же после старта. Я кричал, дико и отчаянно, не отрывая взгляда от спортсмена, плывущего по шестой дорожке. Я хотел, чтобы он выиграл этот заплыв. Чтобы утёр нос всем альфам, зрителям, судьям, да хоть самому Богу, который наделил омегу слабым духом, тем самым поставив его ниже альфы. Я был уверен: если Он выиграет, мир перевернётся. Хотя бы для меня, вновь увидевшего, как с распростёртыми крыльями птица парит над водной гладью.       Если бы сейчас от моего имени говорил мой папочка, он бы сказал, что я был подобен чахнущему бутону, который наконец распустился прекрасным цветком. Но я не хотел быть цветком. В тот момент я чётко видел путь, в конце которого меня ждали мои крылья.       Омега в заплыве не победил и даже в финал не прошёл. Но было ли это действительно важным? Я наблюдал только за ним, поэтому заметил: то, как тяжело он дышал, выбравшись из воды, с каким разочарованием смотрел на табло, заведомо зная, что он не стал одним из восьми лучших, как сперва свесил голову, а после улыбался, когда альфы-победители пожимали ему руку в знак признания. Я видел всё это своими глазами и хотел того же. Нет, я хотел большего.       Оказывается, мои амбиции были просто непомерны: не просто участие в национальном чемпионате, а первое место на нём. Не ради себя, хотя и это тоже, но и ради этого омеги, ради всех омег, которые всё ещё считают, что дом, быт, супруг и дети — это их вершина. Но я, Святимир Панич, взойдя на пьедестал национального чемпионата, хотел показать другим, что в действительности означает «достичь вершины».       — Свят, с тобой всё нормально? — резко повернулся к Исия, смотрящего на меня с тревогой. Он испугался, наверняка подумав, что я хочу спрыгнуть. Я и правда очень низко перегнулся за поручни, практически висел вниз головой. Димитрий, похоже, считал немного иначе, встав между нами в попытке защитить своего жениха от невменяемого омеги.       — Все отлично, — ответил, улыбнувшись. — Всё действительно отлично, — Исия, как и его альфа, вздохнули с облегчением.       — А как вы познакомились? — полюбопытствовал уже в уютном кафе, пользуясь моментом, когда альфы таки отлипли от нас ненадолго. Не то чтобы мне было действительно интересно, просто совестно.       Оказывается, я спустил в канализацию целый год своей жизни, который уже не вернёшь. Забросил учебу, плавание, утратил доверие родителей и обзавёлся сомнительными друзьями, наплевав на настоящих. Осознав всё это, я мог бы прийти к выводу, что на этом моя жизнь и закончилась, так толком и не начавшись, но на сердце было слишком легко, чтобы думать о мрачном. Проще говоря, я был готов принять и объять весь мир со всеми его странностями.       — Ну... — Исия спешно отводит взгляд, наталкивая меня на мысль, что что-то в этой истории не так уж и ладно. — Нас родители познакомили. Димитрий — сын одного заказчика, с которым отец сотрудничает уже много лет.       — Брак по договоренности? Шутишь, что ли?! — понятное дело, что я завёлся с полуоборота. Подобные союзы виделись мне не просто пережитком прошлого, но и откровенным унижением. В наше время родители не выбирают пары своим детям, ну, если не считать аристократов, которые бдят свою голубую кровь, вот только у Исия родители то ли были старой закалки, то ли просто торопились пристроить сынишку-омежку под состоятельное альфье крыло. Учитывая прирождённый талант Исия к точным наукам, мне стало его искренне жаль.       — Он тебе хоть нравится? — спросил осторожно, боясь обидеть.       — Конечно нравится! — возмутился омега, начав активно размахивать руками. — Он добрый, образованный, спокойный и галантный. Не распускает руки, — я фыркнул, прекрасно понимая, что двадцатилетнему альфе бесполезно что-либо распускать при пятнадцатилетнем суженом. В нашей стране суровые законы, по которым Димитрия с одного омежьего чиха Исия могли осудить от трёх до пяти лет.       — Он хорошо ко мне относится, — выдав ещё несколько хвалебных фраз в сторону жениха, подводит черту в нашем разговоре Исия. – И будет достойным мужем и отцом. Я в этом уверен.       — А как же любовь? — ляпнул нечто неразумное, поскольку и сам ещё не задумывался о любви. Любовь для меня ассоциировалась с отцом и папой, сам же я ещё ни на одного альфу не посмотрел с чисто омежьим интересом. Просто знал, что любовь должна быть.       — Не только в любви счастье, — как мне показалось, искренне веря в это, ответил Исия, и на том наши омежьи прения пришлось прекратить.       Уплетая ананасовое мороженое за обе щёки, я не сводил глаз с Димитрия. Похоже, он и правда был хорошим человеком, с заботой и вниманием относился к Исия и вообще вёл себя достойно. Может, Исия ему тоже нравился и в его лице альфа видел примерного мужа и папу своих детей. Всё это я понимал, но без любви... В свои пятнадцать я был уверен, что без неё никак.       — Пап... — на душе кошки скребли, но, решаясь на этот разговор, я знал, что легко не будет. Но и что окажется столь сложно посмотреть человеку в глаза, как-то тоже не ожидал.       Между мной и папой всегда были тёплые, доверительные отношения. Ну, по крайней мере до тех пор, пока я сам не отдалился от семьи. А ведь раньше я даже не задумывался над тем, что и папе может быть тяжело с таким мной. В смысле не с фриком с суицидальными наклонностями, а с не совсем омегой.       Наверняка все его друзья, знакомые и просто коллеги по работе рассказывали о своих детях, показывали их фотографии, сетуя на то, как они быстро повзрослели и вот-вот выпорхнут из родительского гнезда, а моему папе, скорее всего, в такие моменты было весьма неловко. Ему не то что рассказывать было нечего, просто заикаться обо мне таком, скорее всего, было стыдно.       — Что, милый? — папа поднимает на меня усталый взгляд, продолжая медленно нарезать овощи.       В тот миг я ужаснулся: передо мной был Радован Панич, но и не он одновременно. Похудевший, осунувшийся, с обширными тенями под глазами и потускневшим, утратившим свой прежний, нежно-теплый оттенок запахом. Да, в последнее время у папы было много работы, и благодаря их с отцом труду мы сейчас могли себе позволить намного больше, чем, скажем, пять лет назад, но этого омегу истощила не усталость. Это сделал я — его сын. Единственный и неблагодарный.       — Прости... — прошептал, вот честно совсем не собираясь плакать. В итоге не только зарыдал, но и на колени рухнул. То, что телосложением я не похож на омегу, ещё не означает, что омега не живёт внутри меня. После я, конечно, больше не поддавался подобным порывам, но тогда не знал иного способа выразить своё раскаяние. Не мог подобрать слов для того, чтобы передать, как мне жаль.       — Господь Триединый! — папа бросает и свою нарезку, и уже кипящие на плите кастрюли и падает на колени подле меня, обнимая и баюкая в своих объятиях, словно ребёнка.       — Что случилось, Мир? — спрашивает встревоженно, прижимая мою глупую голову к своей отеческой груди, в которой учащённо бьётся безмерно любящее меня сердце. Я улыбнулся: пятнадцать лет уже прошло, а мои родители, бывало, всё ещё спорили о том, как же меня нужно было назвать — Святислав или же Любомир.       — Много чего, пап, — отвечаю, хлюпая носом, — причём по моей вине. Но я обещаю, пап... Слышишь? — чуть отстраняюсь, дабы посмотреть папе в глаза, но и не выскользнуть из его придающих уверенность объятий. — Я обещаю тебе, Радован Панич, что ты ещё будешь гордиться своим сыном, стоящим на пьедестале национального чемпионата.       — Нет, — папа категорично качнул головой, и я мог бы подумать, что он не прощает меня, если бы не заметил, как дрогнули его губы, — не национального, а олимпийского.       — Ну, для олимпийского я уже слегка староват, — в тот момент я ещё раз подумал о том, что упустил столько возможностей из-за своей глупости, успокоив себя тем, что их, возможностей, будет ещё больше. В будущем. И я непременно воспользуюсь каждой из них.