Когда-нибудь...

***

— Считай это почётной медалью. За то, что выжил, — взгляд внимательных глаз скользит по розовой метке, окольцевавшей тело сжавшегося на полу юноши. В его словах — едва заметная тень насмешки, рождённая скорее из осадочной боли прошлого, чем от видения настоящего. Сложно оставаться спокойным, когда под тобой извивается чужое тело, а собственные пальцы сжимают прохладный металл скальпеля… — Это кара… Ямаса умер, а я жив. Вот моё наказание! — пальцы сильнее впиваются в обнажённые плечи, до побелевших костяшек, до тихого зубного скрежета. Недзуми ловит себя на мысли, что мальчишка снова начинает его бесить. Парень и правда не понимал: если всё ещё жив, к чему сожалеть о случившемся? Шагнув вперёд, он присел на колено рядом. — Подними голову, — во взгляде мелькает сталь, приглушённая полумраком комнаты. — Взгляни на меня, говорю! Сильный голос едва слышимым эхом разносится меж пыльных стеллажей. Не выдержав этой неуверенности, Недзуми тянет руку вперёд, сжимая чужой подбородок и заставляя поднять голову силой. Хватка осторожная, но сопротивляться ей нет ни возможности, ни желания. Кожа под пальцами гладкая и холодная, по полу ощутимо тянет сквозняком, но никто не сдвигается с места. Для одного этот холод — осознанно-неосознанное желание наказать себя, для другого же — вынужденное обстоятельство, с которым он просто привык мириться. — Шион, ты жалеешь? — О чём? — О том, что выжил. Шион всё же вырывается из плена, отводя глаза, но продолжает чувствовать его. Да и голос не даёт забыть о своём обладателе, разрезая воздух. Неприятно. — Или лучше умереть, чем так выглядеть? — Крыс ощущает, как челюсти под пальцами сжимаются крепче. — Отвечай, Шион! Ненадолго повисает тишина. Она пахнет сомнениями, неуверенностью и вынужденным пониманием. Признание правоты другого. Вспышка недовольства медленно затихает. — Недзуми… — совсем негромко, словно боясь спугнуть невидимую птицу, — я хочу… жить. Полутьма проглатывает простую, освобождённую от скорлупы оправданий истину, мелким покалыванием вгрызаясь в затёкшие конечности. Недзуми поднимается. — Вот и славно, — несмотря на своеобразную победу, он не улыбается; в его лице нет и тени привычной насмешки. — В этом мире побеждают сильнейшие. Не сожалей, что живёшь, — пальцы механическим движением находят длинную спичку. Короткий щелчок о подошву тяжёлого ботинка, и комнату озаряет неровный, чуть дрогнувший огонь зажжённой следом лампы. Шион прищуривается, но к тёплому свету привыкает быстро. — Лучше подумай, как вынести грядущий день, а временами поминай тех, кто нас покинул. Этого хватит. Что-то в голосе друга заставило вздрогнуть, вскинуться, вглядываясь в прямую спину, обтянутую курткой и прикрытую старым шарфом. Вроде бы всё знакомо, однако… Незаметно серебро в глазах Крыса превращается в дым, где неровными всполохами отражается пламя затёртых воспоминаний. Шион замирает, прислушиваясь к дыханию, почти не моргая, наблюдает, как сжимаются пальцы свободной от пакета руки в кулак. — Недзуми? Он оборачивается слишком резко. Фигура против света кажется ещё более тёмной, и только взгляд продолжает отливать тревогой. Старой, будто затёртой, но иногда так ярко приходящей в кошмарах. Аккуратно поставив пакет с продуктами на тумбу, Крыс вновь протягивает руку юноше. В этот раз тот сжимает её без колебаний, поднимаясь, чувствуя, как саднит колени. «Ты меня бесишь. Иногда просто безумно раздражаешь. И это пугает. Всё моё хладнокровие, вся моя выдержка летит к чертям. Выглядишь таким наивным, непосредственным, почти дураком… А я даже не замечаю, как постепенно увязаю в тебе по самое горло. Опасно», — пальцы на мгновенье сжимаются крепче. В одних глазах — вопрос и непонимание, в других — тревога и предчувствие. «В нашем мире любая привязанность равносильна смерти. Все это знают. А уж я-то… Я просто не имею права проигрывать». — Недзуми… — очередная попытка привлечь к себе внимание. «Я должен разорвать эту треклятую связь, пока не стало слишком поздно». — Недзуми! — уже громче, заставляя быстро смаргивать дурман навязчивых мыслей. Шион смотрит обеспокоенно, приблизившись почти вплотную. «И когда только успел? Чёрт…» Зрачки чуть расширяются. Он всё ещё не привык, что есть кто-то, кто может подойти незамеченным так близко и остаться при этом в живых. Это наблюдение почти вызывает панику, и только усилием воли Крыс берёт себя в руки. Он видит, что Шиону холодно — так, что даже губы приняли синеватый оттенок — но упрямец всегда о других думал больше, чем о себе. «Я не могу сейчас… избавиться от него. Почему?» — Тебе холодно, — не столько спрашивая, сколько утверждая, — ложись отдыхать. В любом случае уже слишком поздно. Негромко вздыхает, зябко ёжится, обхватив себя руками за плечи, и отходит. Недзуми думает о том, что так действительно лучше, — походка у этого балбеса неровная, очевидно, что он ещё не совсем отошёл от случившегося. Взяв лампу, парень бесшумно продвигается следом. Завидев, что Шион собирается устроиться на диване, Крыс хмыкает и перехватывает юношу за локоть, потянув к кровати. — Идиот, не строй тут героя-мученика и ложись в постель, — ворчит негромко, старательно игнорируя проскользнувшую в голосе заботу. Так непривычно думать о ком-то, кроме себя. Шион кидает на друга удивлённо-нерешительный взгляд, неловко пытаясь выдернуть руку, но всё же присаживается на край кровати. Поведение Недзуми кажется ему странным. Самому Недзуми, впрочем, тоже. «Едва ли ты понимаешь, что сделал, когда спас меня четыре года назад. Меня, в какой-то момент потерявшего в жизни цель, свет, смысл, смирившегося с судьбой покойника, раненного, голодного, оставшегося один на один с маячившей над головой смертью…» — укладывая юношу и намеренно натягивая одеяло повыше, Крыс прикусывает губу изнутри, отходя за стеллажи, где ютился небольшой шкаф для продуктов и посуды, уносит с собой свет и принесённый пакет. В эту минуту ему было просто невыносимо находится в комнате — в одной комнате с человеком, для которого собственная жизнь имеет значение лишь тогда, когда ему об этом напоминают. Но это не вопрос выбора. Есть вещи, о которых Недзуми сказать не мог, ибо это означало бы полное признание собственной слабости. Остаётся только верить, что балбес не настолько слеп и глуп… — Куда ты? — Продукты разберу. «Не знаю, сравнима ли моя боль с той, что пережил ты. Эта мысль не даёт мне покоя. Вы в номере Шесть никогда не знали ни боли, ни отчаяния. Вы никогда не чувствовали себя самой настоящей крысой, прячась в стоках, канализациях святого города», — пальцы машинально раскладывают необходимое по ящикам и полкам, в то время как мысли блуждают далеко. — «Шион, если бы ты только знал… Хочешь понять меня и мои мотивы, но даже представления не имеешь, что для этого нужно пережить то, что пережил я. Иначе — никак. Видеть, как в огне сгорает всё, что было тебе когда-либо дорого. Видеть, как по чёрным от копоти и сажи телам твоих близких, друзей, знакомых разрастается самое настоящее чудовище размером с город». Он замирает, опираясь на столешницу рядом, запрокидывает голову и невидящим взглядом смотрит в потолок. «Хотя я бы ни за что не пожелал тебе такой судьбы. Кому угодно — быть может, но только не тебе». Бумажный пакет негромко шуршит в бессознательно сжимающих его пальцах. Крыс опускает на него равнодушный взгляд, тихо выдыхает, отбрасывая ненужную вещь, и возвращается в основную часть комнаты, захватив с собой источник света. «Ты научил меня помогать другим, и это, наверное, самый ценный урок, который я тогда получил. Работа в театре, тот свитер, что ты подарил мне в последний раз, еда для местной детворы… Кого-то я даже одно время учил читать. Стал бы я делать что-то подобное, не встреться мы тогда? Был бы вообще тогда… Я?» Усталость после спектакля и напряжённое ожидание сказывались на состоянии Недзуми. Он был рад, что Шион в порядке, но мысли утекали в странное русло. Хотелось спать. Обо всём можно подумать и поговорить завтра. Можно ведь? Крыс замирает, окидывая взглядом своё «убежище»: диван свободен, но единственное в данный момент одеяло укрывает отвернувшегося к стене мерзляка. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи, нетрудно было заметить, как он елозит, пытаясь сохранить как можно больше тепла, подбирая ноги и обнимая себя руками. Вздохнув, парень стаскивает шарф, куртку, торопливо расправляется с потёртой футболкой, ботинками. Обнажённой кожи тут же касается прохлада, покрывая её россыпью мелких мурашек. Вероятно, услышав за спиной шорохи, Шион сдвигается ближе к стене, словно желая уменьшиться, чтобы не мешать другу. И хотя постель действительно размерами не блещет, Крыс закатывает глаза и спокойно пристраивается рядом, спиной к спине. Уставший разум отключается почти сразу. Вдвоём всегда теплее. Трудно сказать, сколько прошло времени: несколько минут или пара часов, но проснулся Недзуми от ощущения копошения позади. Мысленно пообещав спросонок прибить неугомонное создание, парень собрался обернуться, чтобы попросить его быть потише, когда собственное тело прошибло дрожью. Прохладная ладонь касается уродливого пятна на лопатке. Почти по контуру шрама, даже нежно. В одно мгновенье забывается всё недовольство прерванным сном, уже собиравшееся слететь с языка. Стало по-настоящему страшно. До мелкой дрожи в руках, до приоткрывшихся в немом возгласе обветренных губ и широко распахнувшихся глаз. «Если бы он внезапно захотел… Я был бы уже мёртв», — догадка, острая, как отточенное лезвие складного ножа, пронзает, едва не заставляя задохнуться. Его, привыкшего при необходимости силой прогрызать себе путь, чтобы выжить. Он теоретически понимал, что нет идеальных бойцов, и предугадать абсолютно всё невозможно, но подставляться вот так просто… — Иногда мне кажется, что я понимаю, что ты чувствуешь, — голос звучит негромко, необычно спокойно в наступившей тишине, — а иногда — что не знаю о тебе ничего. Скорее всего, и то, и другое — правда в какой-то степени. Мне очень хочется в это верить. Правда, очень хочется… Пальцы продолжают мягко поглаживать загрубевшую кожу. Недзуми невольно сглатывает, всё так же напряжённо смотря перед собой абсолютно невидящим взглядом. «Он знает, что я не сплю?» — Ещё никогда в жизни я не встречал человека, у которого было бы столько шрамов. Снаружи и внутри. Можешь назвать меня идиотом, но мне так кажется. Может, ты и прав, и в Городе действительно… — он замолкает ненадолго, пытаясь подобрать нужное слово, — действительно что-то не так. Может, я и правда совсем ничего не понимаю. Но только поэтому я… Хочу знать правду. Что творится в мире на самом деле? Почему ты так ненавидишь Шестую зону и ещё… Дорожка лёгких, как перо, касаний движется вверх, к плечу, задевая неприметную на общем фоне полоску продольного шрама, кожа у которого тут же начинает чесаться. Недзуми резко выдыхает через рот, на автомате отмечая, насколько напряжено тело. Как перед прыжком или ударом. Торопливо поворачивается на другой бок, убирая из зоны досягаемости обнажённую спину и встречаясь с глазами, в которых нет и капли сонливости, зато полно тоскливой серьёзности. Глупо было полагать, что человек, проспавший три дня, спокойно отключится, да? — Почему ты так уверен, что я должен отвечать на все твои вопросы? — стоило немалых усилий выровнять голос. — Это важно. «Поверь, просто поверь: ты не хочешь знать. Всей это гнили и грязи, которая окружает меня с детства». — Нет. — Шрамы у тебя на спине… — Тебя это не касается! — огрызается, щурясь и всматриваясь исподлобья в не менее напряжённое лицо напротив. Шион вздыхает, устало смыкая веки. Скрытность и подчёркнутый эгоизм друга ему непонятны. Зачем притворяться, что тебе всё равно, если ты снова и снова спасаешь чью-то жизнь, рискуя своей? Это даже на благодарность уже не похоже. — Недзуми, знаешь… Когда ты ушёл тогда, четыре года назад, я всё это время ждал тебя, — Крыс оглушёно замирает, не ожидав смены темы, — тебя, перечеркнувшего и переделавшего всю мою жизнь одним только своим появлением. Я ни о чём не жалел, лгал всем ежедневно, начиная обращать внимание на вещи, которые раньше были для меня несущественны. Которых раньше не замечал. И, в конце концов, оказался здесь. С тобой. Из-за тебя. И до сих пор не жалею, — каждое предложение даётся с трудом, но он упрямо продолжает выталкивать из себя то, что кажется безумно важным. — И после этого ты уверен, что я не достоин и капли твоего доверия? — Достаточно, — слова слетают глухо и почти задушенно. Чужие фразы ранят своей неприкрытой откровенностью, эмоциями. Это злит. Он не находит в себе сил отречься от того, кто вот так спокойно протягивает всего себя на открытой ладони. Он — человек, способный перерезать глотку любому, кто встанет на пути, — оказался практически бессильным против невидимого, но в то же время яркого света. Света, идущего изнутри. — Какой же ты дурак, Недзуми. Шион пропускает момент, когда расстояние между телами внезапно сокращается. Только мягкое касание к губам и тёплое, чуть неровное дыхание на собственной коже. Глаза Крыса закрыты, пальцы одной руки сжимают чужой подбородок, но слишком поверхностно, словно предоставляя возможность отстраниться, словно ещё сомневаясь… «И правда… Дурак». Губы потрескавшиеся, сухие; запах медикаментов, который парень так не любил с детства, едва ощутимо щекочет обоняние, но всё это становится в один миг малозначимым, ненужным. Недзуми ожидал чего угодно: смущения, недовольства, гнева, обиды. Всего, кроме того, что случилось. Вместо того, чтобы оттолкнуть, юноша потянулся вперёд, неуверенно обнимая за шею в ответ. Это даже не было полноценным поцелуем — просто ласковое прикосновение, неловкое и неумелое, но в груди внезапно что-то ухнуло, замерев на уровне живота. Пальцы дрогнули, плавно скатываясь по щеке: по розоватой метке, спадая ниже, на шею, а затем — в бок, сжимая плечо. Интуитивно, не думая о последствиях, Крыс потянулся в сторону, и уже через несколько секунд смотрел на Шиона сверху вниз. Проскользнул по скулам болезненный румянец. «Почему ты не отталкиваешь меня?» Тёмные прядки цвета воронова крыла щекотали кожу. В серых глазах лёгкая растерянность, но и кружило тепло. Странное, ещё толком не сформировавшееся, не имеющее пока ни названия, ни обозначения, оно расползалось по венам, на корню смывая всякий страх перед неизвестностью. — Ты боишься меня? — Недзуми замечает, как аккуратно сжимают его руку, согнутую в локте, но от этого непривычного контакта на душе становится спокойней. — Ты не причинишь мне вреда, — с такой непоколебимой, неприступной уверенностью, какой сам готов довериться с потрохами. «Думаешь, что ничего обо мне не знаешь. Но на самом деле… Именно ты знаешь обо мне больше, чем кто бы то ни было», — не способный больше произнести ни слова, Крыс опускает голову — медленно и плавно — вглядываясь в тёмно-карминовую глубину, чтобы коснуться робко приоткрывшихся губ снова. Что-то хрупкое и неимоверно важное проявилось между ними, поднялось из глубин подсознания. Что-то, что притягивало их друг к другу, что не позволяло отстраниться. Родившееся четыре года назад, укрепившееся за несколько лет и ставшее, наконец, чем-то осязаемым: на кончиках пальцев, сжимающих руку, на губах, прижавшихся к губам. Смотреть на Крыса было сложно и неловко, в какой-то момент в его глазах вспыхнуло горчащее пламя. Шион не раз видел его в ярости, видел на грани отчаяния и в маске насмешника, но только сейчас… Только сейчас, казалось, эти глаза были готовы приоткрыть завесу тайны. Шион позволял вести, изучая, приноравливаясь и постепенно перенимая манеру пока ещё мягкого, осторожного поцелуя. Провести кончиком языка по нижней губе, чтобы через секунду дёрнуться вверх, едва сжимая верхнюю, а затем позволяя утянуть себя в мокрый плен спешащих ответить лаской на ласку губ друга. А друга ли? Любовь или ненависть, снаружи или внутри, друг или враг — какая разница? Имеют значение лишь пальцы, сжимающие собственные, пальцы, скользящие по изуродованной огнём спине, забирающие боль, заставляющие забыть. Не зная, не понимая, но угадывая призрак чужих желаний по отблеску в глазах. Эмоции, до этого тщательно сдерживаемые, прорываются, проявляясь в движениях, потерявших опасливую плавность. Поцелуй становится глубже, дыхание — тяжелее. Из одежды остаётся только тонкая преграда белья. Они медлят — так откровенно, кожа к коже, боясь спугнуть это странное «нечто», что притупляло страх любой природы, притягивало, схлёстывало, манило. Недзуми ловит себя на мысли, что ещё никогда и ни с кем так быстро не терял головы. Нужно было остановиться, чтобы потом не терзаться стыдливыми сожалениями. Но выхватывая из полутьмы комнаты расфокусированный взгляд, он понимал, что останавливаться поздно. Понимал, что сегодня что-то изменилось. Тело, которого никогда не касались так, отзывчиво и покорно. Но в этой покорности была сокрыта сокрушительная сила, что подчиняла без остатка. Какая — Крыс не знал, но иначе больше никак не мог объяснить себе, почему так безумно хотелось целовать его, целовать так, как никого прежде, открываясь, обнажая в прикосновениях собственную душу. Сжимая ладонями бока, оставляя влажные следы на шее, задевая полосу розоватой метки, Недзуми чувствовал нарастающий жар. Юноша в его руках выгибался, запрокидывая голову, плавясь… Настолько приятно — быть первым — что в животе скручивался тугой комок возбуждения, а в голове начинало звенеть. И Крыс отпустил себя, позволяя губам гулять по телу новоиспечённого любовника, а ладоням — скользнуть ниже, поглаживая откровенное доказательство чужого удовольствия под тонкой чёрной тканью, ощущая, как впиваются в плечи пальцы, но не отстраняя, а прижимая к себе. Мелко подрагивая, неконтролируемо. — Недзуми… — Шион не узнавал собственного голоса. Он не ожидал, что его внезапное желание вывести друга на чистую воду закончится… так. Но по какой-то причине прерывать его уже не хотелось. Так — тоже было правильно. Шершавые пальцы прошлись по возбуждённому члену, приспустив бельё; губы двинулись выше по шее, задевая нервно дрогнувший под влажным поцелуем кадык, ближе к уху, словно показывая, что их обладатель слушает. Правда, Шион уже забыл о том, что хотел сказать. Вместо ответа Крыс получил грудной короткий стон, от которого по собственному телу прошлись мурашки. «Ты из меня верёвки вьёшь…» — Недзуми горько усмехается, скорее про себя, чем вслух, во всяком случае, ему так кажется. Немного обречённо и с грустью. Оставляя на бледной коже дразнящие поцелуи, чередуя их с короткими полуукусами, он плавно спускается ниже. По ключице на учащённо вздымающуюся грудную клетку, затем — дальше, ощущая, как судорожно втягивается живот от щекотливых, до чёртиков желанных прикосновений. Подцепив пальцами резинку белья, Недзуми ненадолго приподнимает голову, бросая короткий взгляд на лицо Шиона. Жарко, одеяло уже давно сбито в ногах, тело ноет от отстроченного удовлетворения, но так важно… Безумно важно увидеть на этом лице эмоции именно в эту минуту. Лицо преображает мягкая довольная усмешка: то, что он видит, его устраивает — нижняя губа прикушена, потемневшие глаза прикрыты, а румянец стал более заметным. Такой вид ему нравится. Приподнявшись, Крыс стягивает последние мешающие тряпки с обоих. Пробирает дрожью, когда дразнящий язык ныряет в выемку пупка и скользит по низу живота. Тёплые пальцы касаются слегка приоткрытых губ, надавливая на нижнюю, проскальзывают в рот. Продолжая дурманящую игру на интуицию, юноша ловит их, мягко посасывая, не пытаясь копаться в надоедливых «почему». Хотя бы раз в жизни такое можно себе позволить. Свободной рукой, устроившись в ногах молодого любовника, Крыс поглаживает возбуждённую плоть, наблюдая, как исчезают пальцы во влажном плену. Снова и снова, неровно, запальчиво. Собственный член трётся о простынь, не создавая и иллюзии разрядки. Терпение искрит, готовое лопнуть. Недзуми приподнимается, аккуратно, но настойчиво разводя чужие колени. Шион прикусывает губу, нервно выдыхая, чувствуя себя беззащитным под цепким, жадным взглядом, и наклоняет голову, прячась под упавшей чёлкой. Ему нестрашно, но сердце заходится в волнительном ритме, и кислорода будто ни на что не хватает… Лёгкого дискомфорта от проникновения он почти не почувствовал, захлебнувшись стоном, когда горячие губы коснулись чувствительной головки члена. В действиях Недзуми угадывались опыт и уверенность, отчего в груди неприятно заныло, однако это ощущение не задержалось, будучи вытесненным. Поджимались на ногах пальцы, и кружилась голова. Он больше не ощущал холода. Только пленительную влажность и осторожное давление пониже поясницы. Время потекло смазанно, утягивая в марево. Вдох, выдох, внутрь, наружу. Ослепительно-яркий всполох удовольствия, прокатившийся по телу. Шион дёрнулся, не услышав, скорее кожей ощутив мягкое дуновение чужой усмешки. Он плавился медленно, подаваясь бёдрами навстречу, стараясь продлить приятный контакт, избавляясь от болевого осадка, цепляясь за тёмные прядки, то натягивая их бездумно, то, наоборот, ероша и массируя кожу головы. Стоны один за другим срывались с покрасневших губ, дразня сознание, и, в конце концов, Недзуми сдался, отстраняясь и подтягивая ошалело смотрящего мальчишку ближе. Первый толчок вышел рваным, на выдохе, до летающих звёздочек и кругов перед зажмуренными глазами. Крыс замер, уткнувшись губами в чужую шею, чтобы болезненно-шипящий звук прочно и надолго засел в памяти, опаливший кожу у уха. Потому что это — то, последнее, что запомнилось ему чётко. Граница, за которой начался водоворот горячего, тесного плена, томных, хриплых выдохов и стонов, и резких, доводящих до точки невозврата толчков. Чувствовать руки любовника на своей спине: то гладящие, то сжимающие плечи, то царапающие кожу пониже лопаток, где гнездились уродливые следы, — было странно. Как Шион умудрялся не задевать шрамы, для Недзуми так и осталось загадкой. Вслепую найдя податливые губы, он даже не пытался замедлиться, выпивая удовольствие другого жадно, не оттягивая момент разрядки: гнался за ним рьяно, отчаянно, забываясь, терзая и разбавляя поцелуй рваными стонами, чувствуя желание и нетерпение в ответ. От тяжёлого дыхания, тесного контакта и бесконечного трения казалось, что вокруг раскалился даже воздух. Возбуждённый член тёрся о живот любовника, зажатый меж разгорячённых тел. Шион провалился в невидимую бездну первым. Прогнулся в пояснице, сильно прижимая к себе сведёнными судорогой ногами, почти захлебнувшись собственным стоном. Этого оказалось достаточно, чтобы упасть следом чуть погодя. Крыс, рвано выдохнув сквозь зубы, скатился вбок. Никто точно не смог бы сказать, сколько они пролежали так, оглушённые, упивающиеся такой доверительной близостью, когда подрагивающие от удовольствия тела чувствуют каждое случайное, мимолётное движение, расцениваемое, как одно на двоих. Шион не шевелился, только одной рукой механически перебирал влажные у корней тёмные пряди. Ему было жарко, немного стыдно, но безусловно хорошо. Думать пока не получалось. Недзуми, уткнувшись губами в шею юноши, оставлял ленивые поцелуи на истерзанной полуукусами коже. Найти в себе силы отстраниться удалось не сразу, а уж подтянуть на себя скомканное одеяло — и подавно. Шион после этого повернулся, устроив голову на чужой груди, и спокойно прикрыл глаза, убаюканный едва слышимым, ещё учащённым стуком сердца под ухом. Крыс не мешал, обняв его одной рукой, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за притихшим юношей. Вопросов стало только больше, но говорить не хотелось. Недзуми ощущал себя вымотанным, но вполне расслабленным, уже предвкушая утренние водные процедуры, ворчание и смущённые прятки в подушку. Предвкушая… Жизнь? Улыбался, пока в голову не закралась мысль, что вмиг окрасила лицо серьёзностью и немного тоскливым уверенным пониманием: «Когда-нибудь ты обо всём узнаешь. Когда-нибудь я расскажу тебе обо всём, о чём ни спросишь. И почти наверняка это изменит тебя. Когда-нибудь, а пока…» — Спи, Шион.