Пьяный угар

Когда его руки скользнули по твоему телу, и он прижал тебя к шершавому дереву, ты даже не сумела вспомнить, как вы оказались здесь, в этой части Могильника. Мысли в голове плыли будто бы в тумане, были отрывистыми и короткими: ты помнила лишь тихий шепот на ухо, пьяный угар и хитрое лицо Минхо, карты… На что вы поспорили, только сев за игру с бегуном? О, вы оба заранее знали, чем обернется кон: за руками Минхо порой было не уследить, а карты так отзывчиво поддавались его пальцам… Смухлевал? Вполне мог, учитывая то, что куратор бегунов уже давно хотел свести вас. Но тогда зачем было спорить на это? «Сегодня особенная ночь — ночь вседозволенности!» Хриплый голос Минхо, бурда Галли и шальные глаза Ньюта. Разочарованные вскрики и приглушенный, словно в дурмане, смех. Над чем ты смеешься? Над тем, что добровольно решила разыграть собственную девственность, положившись на удачу? Выпадет или нет тот, кого действительно ждет твое сердце и твое тело? Выпал. И вот теперь он рядом. Не протягивая ладоней, не касаясь пальцами, ты чувствуешь его, чувствуешь, как он дрожит. От предвкушения или от волнения? О, ты не прочь была бы покопаться в его голове — сколько тайных загадок, сколько ответов на желанные вопросы нашла бы ты там. Ты не сомневаешься в находке, куда больше тебя пугает ее характер… Как и характер его возбуждения. Пьяный угар или настоящее чувство, которое подстегнул шутливый сговор? Ньют что-то шепчет. — Раздевайся, — совершенно банально и по-бытовому. Никаких тебе сантиментов, комплиментов и предварительных ласк. Ты медленно оборачиваешься, заправляешь за ухо выбившийся локон и смотришь ему в глаза. В окружающем полумраке это нелегко — но ты знаешь, что он глядит на тебя, не отрываясь, и ты просто обязана выиграть эти странные соревнования в «гляделки». Ты тянешь за край футболки маняще-неспешно. Ньют делает маленький шаг вперед, выходит на тусклый свет, что льется откуда-то сверху. Ты видишь, как он кусает губы. Пьяный угар, — решаешь ты. Но молчишь и продолжаешь свой медлительный обряд раздевания. Ты же не трусиха и умеешь отвечать за свои слова. Когда ненужная тряпка летит к ногам, ты расправляешь плечи, и Ньют прерывисто вздыхает. Он тянет руки, ведет ладонями по твоим оголенным плечам, при этом не отрывая взгляда от твоих глаз. Опускает руку ниже, обхватывает грудь. Ты жмуришься, но не закрываешь глаза: еще слишком мало усилий, чтобы ты признала его выигрыш в ваших негласных соревнованиях. Пальцы крутят сосок, чертят дорожку до пупка, и ты чувствуешь, что невольно сдаешь позиции. Чертовы игры! Ньют приближается — теперь уже вплотную. Его ладони продолжают исследовать твое тело: одна прижимает к себе за спину, ложится на лопатки, вторая же движется ниже пупка, проводит едва различимую прямую до твоих шорт и тянет на себя пуговицу. Ты молчишь: ни звука! Ты не отрываешь взгляда: ни единого признака того, что тебе это нравится! Здесь уж ты точно не готова проиграть… Глаза парня бездонные, шальные, темные, как два колодца. Ты тонешь в них. Ты тонешь в нем: его руки, его пальцы, его испытывающий взгляд — боже, ты его хочешь! Невольно ты краснеешь, и, кажется, он это замечает. Закрывает глаза, прерывая игру, и нежно целует тебя. Поблажка. Ты снова в проигрыше. Ты отвечаешь на его поцелуй со всей страстью, кусаешь нагло чужие губы, стремишься взять реванш. Но он неумолим: его руки на твоем теле, и это его признанное преимущество. Он знает это. Внезапно Ньют отстраняется. Толкает тебя обратно к дереву, придавливает спиной к жесткой коре. Ты чувствуешь, как она жжет кожу: завтра на спине точно будут кровавые царапины. Парень тянет вверх свою майку. Миг — и она на жухлой траве под вашими ногами. Второй — и он вновь рядом, прижимается, целует, ставит властные засосы на шее. Таким ты Ньюта не знала. Это все пьяный угар, — снова оправдываешься ты. Ньют утыкается носом тебе в шею, когда ты наконец берешь инициативу и словно невзначай кладешь руку поверх его штанов, прямо там, где красуется заметно выпирающий бугор. — Шанк! — Рвано выдыхает он, и пальцы его в отместку проскальзывают под ткань твоих шорт. — Шхень! — Ругаешься в ответ. А в голове лишь блаженный густой дым. Последние остатки одежды исчезают из поля зрения и вовсе незаметно. Спиной ты ощущаешь траву, высохшую листву на ней — все же мягче, чем ствол раскидистого древа. Ньют сверху, лицо его искажено возбуждением. Глаза горят, губы — твои и его — распухли от поцелуев-укусов, пальцы шарят по телу в поиске самых сокровенных мест. Его колено требовательно раздвигает твои ноги, и ты признаешь, что действует он уверенно, и решаешься наконец отдаться на волю течения. Он целует тебя, кусает губу, стараясь оттенить другую боль. А тебе и не больно — лишь постепенно растет ощущение, что теперь он внутри. В тебе. Что вы слились в единое целое. — Люблю, — на тяжелом выдохе говорит он, но ты не слышишь: растет возбуждение, растет твое удовольствие, удваиваются стоны, — тебя… Смысл слов доходит до тебя в минуту оргазма, и волна блаженства захлестывает тебя с головой. Обратно к костру вы идете, не взявшись за руки, но вечно косясь друг на друга. Ты не можешь сказать, что твой первый раз был нежным и ласковым — в подтверждение тому засосы и царапины — но теперь ты уверенно можешь заявить, что виной всему вовсе не пьяный угар. И на лукавую улыбку Минхо ты улыбаешься в ответ: — Сыграем еще?