Ты меня игнорируешь

«Ты меня игнорируешь?» «Это ТЫ меня игнорируешь». Дурацкая смс-переписка. Писать «Ты меня игнорируешь» человеку, в отношениях с которым всегда предельно сдержан – неимоверная глупость. Макс оперся о барную стойку. Где-то рядом бродили парни из СуДжу, мелькал Кю, радостно махавший ему рукой… Макс чувствовал себя выпотрошенным. Он уже порядочно выпил и время от времени с удивлением обнаруживал, что все еще держится на ногах. Спасибо охране – кучка фотографов-любителей держалась от него на почтительном расстоянии, не имея возможности сделать шокирующие фото: Макс Чанмин пьян, Макс Чанмин вот-вот упадет… А, плевать, вяло подумал он, делая большие глотки из стакана с виски. Не его напиток, но сегодня у него особое настроение. Пива явно будет недостаточно. Подняв глаза, он обнаружил рядом с собой девушку. Смазливая девчонка лет восемнадцати заглядывала ему в глаза и говорила что-то, чего Макс поначалу не смог разобрать из-за шума. - Что? - Я прошу прощения… Вы с Юно-ши – очень красивая пара. Я вас люблю! – выпалила та с восторженными глазами, розовея от смущения. До Макса с трудом доходил смысл ее слов. - А где Юно-ши? - Понятия не имею, – ответил Макс, издав пьяный смешок. «И знать не хочу», мысленно прибавил он, пока охрана убирала девушку, шокированную его словами, из поля его зрения. Фанатка явно была растеряна. «Юно-ши», «красивая пара»… Мы – чертов звездный дуэт, мысленно ворчал он, опустошая стакан. О чем она вообще говорила? Юно-ши нет до него никакого дела, об этом говорило ВСЕ. Его холодность… Его нежелание приближаться к нему… Его обжимания с другими мужчинами… Макс поперхнулся. «Он продолжал, зная, что я это вижу». На его глазах выступили слезы. Он почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что готов был разрыдаться на глазах у толпы веселящихся, праздных артистов СМ, гостей клуба и охранников. *** «Это ТЫ меня игнорируешь». Юнхо рассмеялся. - Что-то случилось? Этот вопрос возвратил его к действительности. Он сидел в дорогом ресторане, за столом, покрытым шелковой скатертью, и на его тарелке лежал огромный краб, к которому было подано настоящее французское вино. Впрочем, он был не в том настроении, чтобы пить. В отличие от Макса Юнхо был абсолютно трезв. - Ничего особенного, - ответил он и снова рассмеялся, сам не зная чему. А затем, немного помедлив, прибавил. – Здесь очень красиво. Его похвала прозвучала фальшиво… Он почувствовал себя не в своей тарелке. Даджи пригласила его для какого-то важного разговора, но он подвел ее, потому что сейчас ему на самом деле не были интересны ни разговор, ни ресторан, ни она сама. Он сделал вид, что пьет, чувствуя на себе встревоженный взгляд своей подруги. - Кстати, как дела у Чанмина-ши? Юнхо был готов к этому вопросу, поэтому ответил быстро, слишком быстро, так, что ответ прозвучал резко. - Прекрасно. - А, - растерялась она. Их разговор не клеился с самого начала и готов был оборваться. Впрочем, девушка не оставляла попыток выяснить, что произошло. Может быть, она даже захочет утешить его, когда поймет в чем дело. От этой мысли на Юнхо напал дурацкий хохот, сдержать который он был не в состоянии. - Вы с ним ладите? – осторожно поинтересовалась девушка, когда он наконец замолк. - О да. – Юнхо издал короткий смешок. Что значит: «ладите»? Они безупречно – как всегда – выступили на концерте в Лос-Анджелесе. Они даже обменивались репликами на сцене. Что значит: «ладите»? Разве он обязан объяснять ей, что вовсе нет? Что в последнее время они практически не разговаривают? Что Макс предпочел ему – своему партнеру - парней из СуДжу и сейчас заливает с ними горло своим обожаемым пивом в каком-нибудь третьесортном баре? Что он предпочитал их ему на всем протяжении их пребывания в Лос-Анджелесе? Какого черта! Он поставил бокал на неровность, отчего тот опрокинулся, и на шелковой скатерти расплылось неряшливое пятно. Настроение был окончательно испорчено, изображать радость больше не было смысла. «Пора убираться». Он извинился, прежде чем уйти, извинился чересчур старательно, не испытывая, впрочем, особого стыда. Все, что сейчас происходило, мало его трогало. Но девушка не обиделась. Ей казалось, что она понимает его. И поэтому она смотрела на него сочувственным взглядом, который заставил его отвернуться и покинуть ресторан как можно быстрее. *** Он очнулся на руках у Кю. Вечеринка еще не окончилась. Макс продолжал некоторое время подпирать барную стойку, держа в руках пустой стакан, а затем едва не упал на рядом стоящего. Подбежала охрана, Кю, чья перепуганная физиономия стало последним, что Макс запомнил, прежде чем отключиться… Он очнулся, только когда лучший друг приволок его в свою квартиру. - …Ты меня напугал! - Где я? - У меня. - Мне… - Мысли у Макса путались. - Мне нужно домой. - Хен не пустит тебя домой в таком состоянии, - рассмеялся Кю и тут же пожалел о сказанном. От его неудачной шутки Максу явно стало хуже. Его вывернуло над унитазом, дважды. После этого он позволил себе разрыдаться, скрючившись над ванной, включив воду на полную мощность… Не хватало еще, чтобы Кю увидел его в таком состоянии и рассказал об этом хену… Ему понадобилось порядочно времени, чтобы привести себя в порядок. Но, должно быть, Кю уже все понял. Спать Макс укладывался в полном молчании, безразличный к попыткам лучшего друга подбодрить его. *** В своей любимой мятой пижаме и очках Юнхо был совершенно не похож на то неземной красоты божество, которому поклонялись сотни тысяч женщин по всему миру. Он устало опустился на продавленный диван в их гостиной. Стояла тишина, было душно и темно, но он не стал включать свет. Они оба были взрослыми мужчинами, но когда дело касалось сердечных дел, вели себя совершенно по-детски. Юнхо стыдился своей вспышки ярости в ресторане. В конце концов, Даджи была здесь совершенно ни при чем. Она даже не знала, что они с Максом в ссоре. Его телефон молчал, но Юнхо терпеливо ждал звонка и того, как его партнер ворчливым тоном произнесет в трубку: «Забери меня». Юнхо даже не сомневался, что Макс в данный момент времени был абсолютно пьян. Так похоже на него: убегать и затуманивать свой мозг какой-нибудь дрянью. Привычка, от которой он сам лично давно отвык. Он обхватил кружку с кофе обеими руками, одинокий и растерянный. Телефон молчал всю оставшуюся ночь. *** …Он сбился, и репетицию пришлось прервать. Макс вяло пил воду, поданную нуной, мысленно благодаря бога за то, что у него хватило выдержки не изливать Кю душу. Он смутно помнил вчерашний вечер, но был уверен: пьяных слезливых признаний на плече у друга не было. Кю, конечно же, ничего толком не понял. Если он о чем и догадывался, то благоразумно молчал. Юнхо не сказал ему ни слова. Впрочем, Максу хватило бы и одного взгляда, чтобы начать разговор. Выражающего гнев, ярость, обиду, просто усталость… Но не то равнодушие, с каким Юнхо отворачивал от него свое лицо. Он даже не пытался делать вид, что его интересуют подробности вчерашнего вечера. Макс возненавидел свою привычку оборачиваться на хена во время репетиций. Раз и навсегда приняв его раскованную, пластичную манеру танца за образец, он все никак не мог приноровиться к ней. Он просто не мог уловить того ритма, в котором его хен танцевал и просто жил. Его собственные движения были слишком резкими, и, боясь ошибиться, он время от времени бросал на Юнхо жадные взгляды, выражающие желание ухватить суть танца, который его неуклюжий в обычной жизни хен исполнял просто безупречно. Макс сбился, потому что принял решение не оборачиваться. И, хотя шутки танцоров подбодрили его, он не мог отделаться от ощущения, что он «сбился» не только в танце, но и кое-где еще, в какой-то части своей жизни, отчего на сердце становилось тяжело. *** Юнхо танцевал, не замечая ничего вокруг. Пот застилал глаза, было душно… В конце концов, единственным звуком, который застрял в его ушах, стал шум, с которым легкие втягивали в себя застоявшийся воздух. К тому времени, когда Макс появился в дверях их квартиры, Юнхо выдохся. Те слова, что должны были быть сказаны, утратили свое значение, ибо он слишком часто повторил их про себя, воображая, как встретит своего друга наутро. Все эти фразы из сцены, которую он собирался устроить, лежали у него на языке тяжелой массой, вкус которой вызывал тошноту. Ему оставалось только запивать их остывшим кофе из кружки. Он молчал и здесь, на репетиции, машинально выделывая свои па, думая о том, что теперь-то в словах точно нет нужды, потому что все в принципе в порядке и все будет в порядке на концерте, когда они будут стоять рядом и в то же время далеко друг от друга, стараясь не смотреть друг другу в глаза и говоря заученные фразы в угоду поклонникам, не забывая улыбаться. Ничего не меняется. Он усмехнулся. Тогда, на сцене, когда от страха и чувства тоски по уже давно прошедшей близости с друзьями, стоявшими рядом с ним в последний раз, подгибались ноги, он тоже продолжал стоять и петь. Делая вид, что ничего не происходит. Ему уже давно надо было понять, что он всегда был и будет одинок. Вскоре после этого Макс плакал у него на руках, пряча свое лицо от стыда, а он все укачивал его и бормотал, что все наладится, все будет хорошо, голос у него предательски дрожал, и если бы не эта истина, он бы зарыдал громче Макса, беспомощно и по-детски. «Тише, тише, все будет хорошо». Он нагнулся и прижался губами к волосам Макса, чувствуя, как его начинает трясти. «Тише, тише…». Он сжался, стараясь унять дрожь, пытаясь сделаться как можно меньше и все шепча: «Тише, тише…». И замолчал только тогда, когда Макс крепко обхватил его руками в ответ, поняв, что его хен вот-вот расплачется, ожидая этого, надеясь на это. Но Юнхо не заплакал. Он усвоил свой урок слишком хорошо. *** Безумные кассиопейщицы все еще продолжали выкрикивать их имена, когда они покидали сцену. Они просто неистовствовали, но Макс не чувствовал той страсти, которая обычно просыпалась в нем, когда он стоял там, на сцене, и они желали его, а он желал их в ответ. Своеобразная альтернатива сексу – правда, гораздо более изматывающая. Сейчас он чувствовал только страшную усталость. После выступления у него так дрожали руки, что бутылку с водой пришлось открывать нуне. Он пил, жадно, захлебываясь, проливая на себя воду, чувствуя, как постепенно оживают одеревеневшие конечности, - ощущение, которое подтверждало, что он снова возвращается к жизни после того, как умер на сцене, отдав себя толпе поклонников на растерзание. Они даже не представляли себе, как искажаются их лица, когда они, рыдая от счастья, выкрикивали его имя. Неприятное зрелище. Впрочем, сегодня почувствовать страх его заставили совсем другие вещи. Он совершенно не чувствовал поддержки Юнхо. Сегодня его хен мыслями был совсем в другом месте. Он танцевал с яростью, которая не соответствовала ни содержанию танца, ни смыслу песен. Он кокетничал, смотря в никуда. Макса всегда раздражала его жестикуляция на сцене, целью которой было осчастливить более-менее привлекательную поклонницу, но сейчас он понял, что эти глупости делали Юнхо в его глазах еще более привлекательным. И сейчас, пока он направлял пустой взгляд в пустоту, забыв о своем партнере, Макс скованными, неуверенными движениями вытягивал танец, повторяя про себя, что все это скоро закончится, и не придется больше изображать страсть, когда сердце сжимается от страха и тоски. *** Юнхо не чувствовал тела от усталости. Придя в раздевалку, он рухнул в кресло, предпочтя забыть о том, что через несколько минут им нужно будет возвращаться на сцену. Он предпочел забыть обо всем. Концерт прошел как в тумане, и Юнхо оставалось только удивляться собственному равнодушию. Завалившись набок, он оцепенел и бессмысленным взглядом уставился прямо перед собой, не слыша, как нуна робким шепотом предлагает ему воду. Когда она наконец осмелилась повысить голос, он замотал головой. Нет, нет, он пьет только то, что приносит ему Макс. Хотя что это с ним, неужели он забыл, что Макс больше не хочет его рядом с собой, а значит, воду теперь подает нуна. Он задрожал, не осознавая, что продолжает мотать головой, хотя девушка уже давно оставила его в покое. Несчастная бутылка, предусмотрительно откупоренная ею, стояла прямо перед ним, и он закрыл глаза, заставляя ее исчезнуть. Он был так измотан физически, что готов был забыться тяжелым сном прямо здесь, в раздевалке, но его сердце было слишком сильным, слишком страстным, чтобы забыть свою обиду. Да, Макс не хочет его рядом с собой, может быть, никогда не хотел, и Юнхо вяло удивился тому, как легко сейчас ему даются эти мысли. И то, как легко он признает то, что ему было вовсе не все равно, хотел его Макс или нет. - Хен… Макс сжимал его крепко-крепко, всхлипывая и прерывисто дыша, и теперь Макс обнимал и успокаивал его, а он был в его руках, чувствуя живое тепло своего друга… и то, как распускавшаяся в его груди благодарность возвращает ему способность дышать. И хотя впоследствии они никогда не заговаривали об этом, Юнхо бережно хранил в своей памяти воспоминание о том, как ему было хорошо в объятиях действительно близкого ему человека. Единственного близкого ему человека на протяжении последних лет. *** Он хочет объятий. Макс кинулся к СуДжу, Кю подхватил его и увлек за собой, в гущу толпы, где тяжело дышащие, хохочущие, издающие тяжелый запах пота тела обступили его со всех сторон, в некоторой степени удовлетворяя его жажду прикосновений и человеческого тепла. Он любим, их объятия подтвердили это, давая ему те ощущения, которых он был лишен, осчастливливая его, пусть ненадолго. Он вел себя как сексуальный маньяк, лапая своих друзей, прижимаясь к ним, и они отвечали ему тем же, приняв его правила игры. Он целовал Кю, признательный ему за все, страстно желая, чтобы лучший друг целовал его в ответ, опьяненный духотой, оглушенный ревом поклонников, заливаясь совершенно беспричинным смехом… желая, чтобы хен видел его. Может быть, он действительно был пьян. Он собирался надраться еще сильнее сегодня вечером, до такого состояния, когда невозможно будет вспомнить свою выходку и испытать чувство стыда. Более того. Он собирался пить до тех пор, пока не почувствует себя способным сказать хену все. Все, что испытал, пока тот не видел его в упор, пока оставлял его в одиночестве тогда, когда он больше всего в нем нуждался, пока позволял чужим мужчинам прикасаться к себе… Сегодня он скажет все. И эта мысль буквально окрылила его, и когда кто-то сунул ему в руки микрофон, он издал торжествующий вопль, тот, за который поклонники готовы были валяться у него в ногах. Он кричал, вкладывая все свои силы в свой крик, который почему-то называли пением, чувствуя, что его сейчас разорвет от напряжения. Он едва не упал, когда усилием оборвал себя, думая, что, будь его воля, он бы продолжил кричать, выражая свой восторг… свой гнев и свою боль. *** Юнхо видел, как Макс пускается во все тяжкие на сцене. Будь он в состоянии, он бы испытал ревность, как на то рассчитывал его маленький, наивный макнэ. Но сил у него не осталось. Он мог только стоять и смотреть. Открытие собственных чувств не взбодрило его. Напротив, оно словно придавило его к земле. Он был растерян, и на его лице появилось хмурое вопросительное выражение, которое отпугнуло от него малолеток, которые готовы были облепить его со всех сторон, как это обычно делалось на закрытии концерта. Если бы он взял на себя труд оглянуться, то обнаружил бы, что остался в стороне от толпы счастливых артистов. Но это его не интересовало. Все, что он желал делать, - это пожирать глазами фигуру своего партнера по сцене взглядом, которым обычно удостаивают незнакомых людей. Он словно впервые видел того, кто все эти годы оставался рядом с ним, и с удивлением подумал о том, как, должно быть, нелегко тому пришлось. Потому что Юнхо до последнего делал вид, что ему все равно, был он рядом или нет. Ему было бы легче, если Макс прямо заявил, как ненавидит его за все. За распад группы и за то, что их камбэк был отложен до лучших времен – в силу того, что его певческие способности оставляли желать лучшего и над ними было еще работать и работать. Он бы понял. Но Макс смотрел на него, ожидая указаний, и в его больших глазах читалась желание следовать ему. Ему, неудавшемуся лидеру. Юнхо с досадой отворачивал свое лицо, не в силах выдержать этого преданного, щенячьего взгляда. Все, по его логике, должно было быть наоборот. Макс должен был бросить его, как те трое. Ему стало смешно… Когда Макс сблизился с СуДжу, это вызвало у него эмоции, прямо противоположные тому, что он, по все той же треклятой логике, должен был испытывать. Вместо благодарности за удачное стечение обстоятельств – тоска. Макс закричал, а Юнхо оставалось только стоять и смотреть, поскольку по иронии судьбы именно сейчас, когда ему так хотелось быть рядом с ним, его макнэ был далеко. *** В конце концов, их разговор должен был состояться. *** Они стоят в неведомой точке этого земного шара, приведенные сюда по разным обстоятельствам. Они не разговаривали друг с другом неделями, и когда Юнхо, продолжая смотреть куда-то мимо него по возвращении домой с афтепати, прошел в ванную, Макса проняло. Влажной от пота, трясущейся рукой он схватился за дверную ручку и последовал за своим хеном. Он еще не знал точно, что предпримет, если он начнет задавать вопросы. Юнхо стоял у раковины, глядя прямо перед собой, и его прическа, целью которой было увеличить его маленькое личико, нелепо смялась. Он был вымотан. Они пили и пили много, а потом у него началась реакция. Тело отказывалось его слушаться. Подставив руки под струю воды, он прислушивался к себе, с каким-то тупым равнодушием отмечая, что его трясет. Лицо Макса, появившееся рядом, по левую сторону от него, поначалу не вызвало у него никакой реакции. Он безотрывно наблюдал за отражением своего донсена, который приближался к нему молча, словно в замедленном видео. Он смотрел в его глаза, отмечая про себя, что не видел так близко своего партнера целую вечность. И когда руки Макса обхватили его, а сам он навалился сзади, лишая его возможности вырваться, и облако его аромата накрыло Юнхо, - он растерялся. - Как тебе? Они смотрели друг на друга в зеркале. Юнхо оцепенело наблюдал за тем, как кончик языка Макса, трепеща, касается его шеи, - и глаза его донсена покрывает поволока, опьяненный и обессиленный, он раскрыл рот и приник к его шее… Эти ощущения, совершенно не схожие с тем, что он когда-либо испытывал в постели с девушкой, заставили его застонать. Он не знал, сколько это продолжалось. Требовательными, нетерпеливыми движениями Макс стянул с него галстук, дрожащими пальцами расстегнул ворот рубашки, прошелся ниже, обнажая ключицу и плечо и продолжая ласкать шею, заставляя Юнхо откинуть голову назад. «Как тебе?». Юнхо закрыл глаза. «Как тебе?». В мертвенной тишине, разгоняемой только звуками их стонов и причмокиваний Макса, кто-то кричал в его голове, продолжая задавать этот вопрос. Тебе нравится? Нравится? Он крепко сжал руку Макса, прижатой к его груди, в своей. Пиджак полетел на пол, и Юнхо опустил глаза, избегая отражения своего растерянного взгляда в зеркале. Неумелыми, суетливыми движениями Макс начал расстегивать ему ремень. Он начал терять контроль над собой, тяжело дыша, как загнанная лошадь, чувствуя, как по телу разливается тепло... И все так же ища взгляд Юнхо, чья голова была низко опущена. Он заставляет его откинуть голову назад. Ощущение рук Макса на теле, горячих, влажных… На шее пятнами горели следы от засосов. Его маленький, наивный макнэ перестарался. Он так увлекся, что прошелся по нему зубами, оставив маленькие, аккуратные следы. Юнхо, приоткрыв рот, изучал следы ласк Макса, совершенно не готовый увидеть собственное лицо. И когда его затуманенный взгляд случайно встретился со своим собственным, голос в его голове пропал, уступив место собственному крику. Распухший, налитый ярким цветом рот, был приоткрыт, обнажая полоску зубов и дрожащий кончик языка. Наполненный слюной, он выдавал все его желания. Тебе нравится? Нравится?! Не будь у него возможности лицезреть самого себя, находящегося в унизительной позе, той, которую принимают какие-нибудь шлюхи из порно, он бы не поверил в происходящее. Опершись руками о края раковины, врезаясь в нее животом, он тяжело дышал, низко опустив голову, отчаянно пытаясь высвободиться из цепкой хватки макнэ, дорвавшегося, наконец, до его тела. Максу, очевидно, не было совершенно никакого дела до своего отражения. Он наслаждался своей местью. Хотя, он уже и не знал, месть это или нет. Он позабыл обо всем, позабыл себя, всегда такого сдержанного и спокойного. Все, о чем он мог думать, это о том, что его рука опускается все ниже и ниже, так медленно, что это могло бы свести с ума Юнхо, будь тот на взводе. Извернувшись, Юнхо оказался лицом к лицу к Максу. Может быть, он хотел оттолкнуть его от себя, швырнуть в стенку, чтобы прекратить все происходящее и заставить его забыть об этом – но почему-то никак не мог разжать пальцев, сжимающих ворот его рубашки. Он не убежал, оглушительно хлопнув дверью, не закричал, не использовал тысячу всевозможных способов разрядить ситуацию и, может быть, даже обратить все в шутку, как ему частенько удавалось. Вместо этого он припер Макса к стенке, прижавшись к нему, тяжело дыша и глядя ему в лицо… сжимая и разжимая пальцы, мертвенной хваткой вцепившихся в его одежду. А потом впился ему в рот. *** Мир смещается, вокруг что-то происходит, а может, ничего, потому что стоит тишина, в которой – они, отчаянно цепляющиеся друг за друга, тяжело дышащие, борющиеся друг с другом, отрицая все – и продолжая поцелуй. Они с трудом могли вспомнить, что происходило несколько часов назад, они не смогли бы ответить, кем являются, если бы вообще могли сказать что-либо, издать какой-либо звук кроме этого – звук, с которым их языки двигались во рту друг друга, да мычанье – низкий, сдавленный животный звук, с которым они пожирали друг друга. Они оседают на пол в гостиной, куда их привели ноги, когда они, пихаясь, вытолкали друг друга из ванной, и продолжают борьбу. Они возятся с одеждой, не размыкая ртов, урча, и Макс вскрикивает, когда Юнхо грубо срывает с него ремень и стягивает брюки. Он кричит, ощущая его язык у себя во рту, и это сладостное ощущение смягчает боль, но он продолжает кричать, выпуская тот вихрь чувств, который охватил его с головой, когда руки хена овладели им – они грубо мнут его тело, причиняя страдание и вместе с тем заставляя его чувствовать себя живым, впервые за долгое время. С него словно сорвали защитный покров и, столкнувшись лицом к лицу с тем, что было любимо им, с кем, кому он поклонялся и перед кем был абсолютно беззащитен, он ослабел, повис у Юнхо на руках, предаваясь ощущениям, которые доставляли ему его прикосновения. Юнхо причиняет ему боль. Он причиняет Юнхо боль. Их тела сталкиваются так отчаянно, словно их душа пытается прорваться сквозь эту клетку, с тем чтобы слиться воедино, чтобы стереть все то, что было – ложь и обиду. Юнхо в ярости. Юнхо в отчаянье. Потому что он хочет своего макнэ, хочет вобрать его в себя, хочет быть с ним, и этот жадный поцелуй только раздражает его, он хочет вгрызться в его тело и поглотить его целиком, - и продолжает подаваться вперед, так что его язык оказывается глубоко во рту Макса, и тот захлебывается, задыхается… Это бесполезно. Он нетерпеливо размещает свое тело между ног Макса, надеясь, что проникновение даст ему ощущение цельности их тел, страстно желая этого – и издает сдавленный стон, когда Макс обхватывает его, так тесно, что он лишается возможности двигаться, и может только, замерев, прислушиваться к ощущениям, с которыми его член пульсирует внутри. Он глубоко внутри и движется, с каждым толчком приближаясь к сердцевине его тела, все ближе и ближе, и Макс всхлипывает, обхватив его тело своими сильными руками, а потом откидывает голову назад, потому что Юнхо уже близко, он скоро достанет до его сердца, до его души, и он будет уже не он, так же как и Юнхо, - потому что когда ты впускаешь в себя кого-то еще, ты становишься им, а он становится тобой. Он уже там и навсегда останется в нем. Юнхо издает сдавленный крик. Его трясет, и он никак не может остановиться двигаться, его бедра вдаются в тело макнэ, пока его естество пронизывает его, заполняет его, пока он оставляет в нем себя… пока Макс содрогаясь, плачет, вцепившись в него обеими руками. Он остается внутри, выплеснув все. «Ты меня игнорируешь?». «Это ТЫ меня игнорируешь». Юнхо смотрит Максу в глаза – они полузакрыты, веки трепещут, на ресницах повисла слеза. «Я люблю тебя. Я всегда буду с тобой». Макс сглатывает, засыпая, и Юнхо прижимается к нему, закрывая собой, и в то же время прячась в его объятьях, позволяя, наконец, ощущению безопасности и тепла охватить его с головой.