Первый

Быть первым – тяжелейшая обязанность. Зоро никогда не задумывался об этом, но все в его жизни так или иначе крутилось вокруг стремления быть номером один. Стать лучшим в мире мечником, помочь исполнить мечту Луффи достичь звания Короля Пиратов, быть первым кто прикроет своей спиной попавшего в беду накама. Он был первым, кого Луффи выбрал следовать за собой, привязав к себе прочной глухой петлей, да так ловко, что Зоро не сразу осознал, что оказался пленен. Был всегда первым, кто поддерживал капитанские идеи, возникшие в его резиновых мозгах, какими бы безрассудными они не были. Был единственным, кто знал, что даже спустя годы, время от времени Луффи снятся кошмары о войне, и он просыпается посреди ночи: весь в испарине и с застывшим криком в горле. В такие моменты он подолгу сидит, тихо раскачиваясь в своем гамаке, уставившись невидящим взглядом на ладони. Зоро знал, что Луффи словно наяву видит на них темную кровь, будто бы навечно въевшуюся в кожу. Время хоть и лечит, затирает своей неспешностью агонию, но забыть не позволяет. Да и не забывают такое никогда, не предают жизнь подаренную, не перестают скорбеть – молча, улыбаясь, смирившись. Зоро тоже больно. Жжет в груди безмолвная горечь, разъедают душу невысказанные слова и скребет, скребет, скребет беспомощность. И тянет на дно, в густую черноту. Тянет да топит в воспоминаниях. Накатывают они, словно волны в шторм, накрывают собой – утягивая, превращаются в силки нерушимые и все, не выбраться больше из сетей морских, сколько не барахтайся. Остается только покориться, да растворяться в водах-воспоминаниях, переживать заново разлуку двухлетнюю, когда даже самая малая крупинка информации о бестолковом капитане, счастьем и беспокойством вспыхнувшая, бальзамом лечебным успокаивала. Быть первым – тяжелейшая обязанность. Но Зоро никогда не пожалуется, никогда не возгордится, не отступит. Он лучше треснет лишний раз по голове резиновой, безрассудной, чтобы не рвался больше капитан в одиночку проблемы-приключения себе искать. Лучше выслушает редкие откровения горькие, да нальет очередную кружку рома, скорей всего, излишнюю. Позволит, пока никто не видит, слабость проявить. Разделит ее с капитаном, который сожаленьем и отчаяньем обуреваем, чтобы целовать потом губы горько-фруктовые его, отвлекая все внимание на себя. Ведь даже тут, Зоро был первым. Нет, не так. Он был единственным.