Beautiful Days

      Утекающая полоса времени никогда не спрашивала его о том, хочет ли он проживать свою жизнь медленно или быстро. С каждым днем это становилось менее важно, обесценивалось и уже не являлось проблемой. Окружающий мир стал соткан из автоматических движений и знакомых незнакомцев, а запахи смешались со звуками в невосприимчивую смесь для головы и потерялись в отголосках восприятия, оставаясь незамеченными. Всё вокруг превратилось в серую неразборчивую массу, в которой не было чего-то важного или существенного. Изувеченное состояние покоя превратилось в безразличность и неразличимость сущего, но беспокойства по этому поводу не было. Свою роль отыграло омертвевшее желание вступать с кем-то в контакт. Болезненное состояние, характеризующееся дурным самочувствием, болящей головой, застланными пеленой глазами и вечным чувством усталости въелось в кости и отказывалось покидать свой надежный оплот . На работе не было особых успехов, ровно как и провалов. Черед рабочих часов и перерывов на дешевое подобие кофе сменяли друг друга незаметно, словно ничего не изменится от того, во сколько он вернется сегодня домой. Может, оно и на самом деле так было, а может и просто казалось. Приоритеты исчезали так аккуратно, что невозможно было понять, имелись ли они вообще? Данный вопрос сам собой отложился на самую дальнюю и пыльную полку, где ему суждено было так и остаться проигнорированным. Бесцельное блуждание по вечерним улицам само собой приносило его домой. На входной двери не было таблички, его почти не видели соседи, почтальон никогда не заставал его дома, а из самой квартиры не было слышно ни единого звука. Призрачное существование заставляло всплыть один маленький, но скверный вопрос: "А был ли тот человек вообще?". Его существование подтверждало перечисление зарплаты, на которую он оплачивал счета и покупал паршивый чай в магазине за углом. В этом не было особого смысла или необходимости, просто он забыл название того, что покупал другой человек, которого он ждал по вечерам. Они встречались настолько редко, что почти позабылся и тот факт, что жили они вместе. Может, и не так редко? Какой промежуток времени можно назвать "долго"? Насколько реально ожидание? Есть ли оно вообще, или же...       чайник закипает гораздо быстрее, чем обычно. Вокруг всё происходило с высшей скоростью, чем то показывали часы. Парень практически не чувствовал горечи на языке, жара в горле и стука в висках. Трясущимися руками он старался как можно сильнее закутаться в пропахший чужими сигаретами плед, прочь от предзимнего холода и нервной дрожи по всему окоченевшему телу. Длинные костлявые пальцы с жадностью оплетали фарфоровую кружку, через стенки которой отдавалось тепло сухим ладоням. Он давно не мог нормально поесть из-за сонной и унылой погоды, которая влияла на него сильнее, чем вечно недовольный шеф на работе. Кроме кухонного пространства ничего не осталось. В небольшой комнате он был к месту и ко времени, словно его единственным настоящим предназначением было ожидание другого человека. Неприятное, но неотъемлемое составляющее всего его существа. Оно длилось невероятно долго, но в то же время незаметно. Тонкая грань реальности стиралась в очертаниях мигающего света фонарей за окном, которого он не замечал . Перед глазами была только полупустая кружка с остывшим чаем, заключенная в плен его собственных пальцев. Он не хотел допивать её содержимое, он не ощущал необходимости в мягком пледе, у него не получалось уловить часы, которые он проводил в неподвижном сидении за столом. Реальность ускользала вместе с каждой минутой, проведенной в пограничном состоянии сна и сонливости. Всё это было не тем, чем могло бы быть, а уже и не станет вовсе. Он застрял в своем собственном отрицании и никак не хотел из него выбираться. Его бережно вытягивали чужие руки, аккуратно обнимающие его плечи и обветренные губы, что мягко касались виска и щеки. Он закрывал глаза и медленно наклонялся назад, навстречу заботливым объятиям. Его пальцы обняли чужое запястье и так же бережно начали гладить его, словно в этом было единственное спасение и предназначение. Парня медленно уводили в спальню, не разрывая объятий. Никто не сказал ни слова, словно необходимость в общении заменялась одним только присутствием друг друга и теплом знакомых рук. В этот самый момент время начинало нещадно нестись вперед, показывая, что на часах уже без тридцати два. Усталость наваливалась на плечи и заковывала в кандалы ноги. Только другой человек не давал свалиться в коридоре, доводил до кровати и снимал с себя и него лишнюю одежду. Они ложились спать вместе, прижатые друг другу, без пожеланий на ночь. Вся нежность была заключена не в излишних словах, а в мягких прикосновениях к коже и волосам. Сон забирал их совместно проведенное время, но в тот же момент даровал бесценные объятия, которых в этой жизни оба получали слишком мало. Может, это и мало, но вполне достаточно, ведь на утро...       Он просыпается ближе к полудню от практически неощутимых поцелуев в районе шеи и, ещё не оправившись ото сна, вплетает пальцы в длинные мягкие волосы. Он не разбирает, целуют ли его, или это он целует сам. Тела переплетаются и сковывают друг друга от жадности, будто кто-то может отнять их друг у друга. Оба не знают, сколько длятся прикосновения губ и языков, насколько сильно в костлявом кулаке сжимаются чужие волосы, какие места тела требуют большего внимания рук. Совершенное наслаждение другим человеком текло ровно, но стремительно, словно кровь по венам, только ощутимо, обжигающе. Оно распространялось равномерно по всему телу до судорожной дрожи, порождая лишь большее желание. То, как чужие пальцы медленно и аккуратно вторгались в его тело, то, как он сам поддавался на встречу, то, как его ещё больше прижимал другой человек смешалось в одно единственное чувство, свернувшееся комом внутри него, которое вырывалось стонами с придыханиями и порождало нечто, способное перевести его через все возможные грани. Этого не хватало так сильно, что парень готов был закричать от того, что не верит в реальность. Но его тихие крики начали вырываться только когда в него начал плавными толчками входить другой. Он сильнее притягивал его к себе за волосы, сильнее насаживался на чужой член, сильнее сжимал чужую талию ногами, чтобы сильнее чувствовать его. Чувствовать, как под собственной кожей ходят ребра, как его член трется об их животы, как в него всё глубже входит с каждым толчком другой, полностью заполняет его, как с каждым разом член всё сильнее проходится по простате, как его шею обжигает чужое дыхание, и как он сам проваливается во власть наслаждения. Время не могло подобрать четкого промежутка для них, ведь одному всего этого казалось слишком мало, а другому слишком много. Никто не мог и не хотел думать о том, сколько ещё они будут двигаться на встречу друг другу, пока не дойдут до пика удовольствия.       Во всей этой идиллии был один изъян. Парень не знал, как он сейчас, в реальности, выглядит. Он был спутан в одеяле, кусал подушку, цеплялся за собственные волосы и проталкивал в себя пальцы как можно глубже. Его пальцы отпустили волосы и обхватили член, доводя себя до разрядки. В один момент всё стало пусто и неважно. Он не мог знать, что спит всего по десять часов в неделю, что на самом деле к нему никто не возвращается по вечерам. Он давно не обращал внимания на отражение в зеркале, которое четко показывало ему, что он сам стал двойником человека, которого нет не только рядом с ним, но и давно нет в живых.