В тумане

Лютный затянут туманом – плотным, промозглым, пробирающим до костей, до дрожи. Редкие прохожие кажутся призраками, умертвиями, инфери. Разве кто живой полезет по доброй воле в эту вымораживающую до самого дна души мутную пелену? Драко Малфой плотней запахивает мантию и ускоряет шаг. Сам себе он тоже кажется умертвием, выстывшим и бездушным. Словно все еще тянется и никак не закончится – никогда не закончится! – самое ужасное лето в его жизни. Лето, когда он продал душу за жизнь родителей, когда научился убивать и разучился плакать. Холодное, безнадежное лето, когда в таком же тумане бродили дементоры, и с каждым глотком воздуха он пил отчаяние. Давно не гуляют свободно дементоры, забыты запретные имена, оплаканы погибшие, а выжившие радуются жизни. Поросла густым плющом могила Дамблдора, благосклонно улыбается с портретов министр магии Томас Гонт, пресекший «злоупотребления некоторых радикально настроенных чистокровных», магглорожденные школьники рассматривают метлы в витрине «Все для квиддича», а во «Флориш и Блоттс» завтра презентация новой книги Скитер и Грейнджер. И только Драко Малфой застрял в прошлом, как мошка в янтаре. Стоит сгуститься туману, и душа застывает в мертвящем холоде, и едва хватает сил не выпустить отчаяние наружу. Держать лицо, держаться, делать вид, что с ним все хорошо – лучше всех, ведь он Малфой, это обязывает. Темная дверь, тесная лавчонка, старуха за прилавком. Тяжелый мешочек с галеонами исчезает бесшумно и так быстро, что сам Драко едва замечает. Взамен появляется на замызганном прилавке хрустальный фиал с серебристым содержимым. – Твой товар, мальчик. – Благодарю, – почти беззвучно отвечает Драко. Прячет драгоценный фиал и, стиснув зубы, выныривает из безопасности темной лавчонки в ледяной туман. Он заранее снял комнату в одном из притонов Лютного – то, чем он собирается сейчас заняться, не для чужих глаз, даже если это глаза отца и матери. Драко Малфой не доверяет собственному дому, там давно нет безопасности – давно, с того самого лета. Щелчок замка, быстрые взмахи палочкой. Теперь никто не войдет, не отследит, даже не заподозрит. Драко выставляет на стол каменную чашу Омута Памяти. Еще можно передумать. Не бередить старые раны, не бредить несбывшимся. Забыть, излечиться. Отец не отказал бы ему в единственном, точно отмерянном обливиейте. И можно было бы жить дальше спокойно, словно не было ничего. Да ведь и не было бы – для нового Драко Малфоя, лишенного горьких воспоминаний. Притертая пробка ползет из горлышка неохотно, словно давая еще один шанс передумать – последний. Драко опрокидывает фиал над чашей и закрывает глаза. Он слишком волнуется, это недопустимо. Слишком яркие эмоции для такого туманного дня, для Лютного, для человека с Меткой на руке. Серебро воспоминаний, над которым поработала старая ведьма… Самый страшный наркотик волшебного мира. Даже затягивающий, терпко-сладкий яд Непростительных не сравнится с возможностью нырнуть в собственную память не наблюдателем, а участником. Прожить заветные минуты снова. И снова. И снова. – Я не откажусь, – шепчет Драко. – Слышишь, не откажусь. Серебристый туман воспоминаний принимает его, чтобы через мгновение обернуться Косым переулком, таким же леденяще-промозглым, как сегодняшний Лютный. Пусто – в густом тумане не видно даже собственной протянутой руки, но все равно чувствуется, что ни одной живой души там нет. Драко торопится: через час он должен быть дома с новой волшебной палочкой для отца. У него в кармане ключ от лавки Олливандера, и нужно успеть подобрать пару-тройку подходящих. Все так плохо, сложно, запутанно – Драко боится думать о завтрашнем дне, боится даже гадать, что может случиться сегодня вечером, или через час, или через минуту. Он плывет по течению, повинуясь воле отца, Повелителя и обстоятельств. Сам он хотел бы другого. – Малфой. Он спотыкается, пытаясь одновременно обернуться, выхватить палочку и придумать, что бы такое сказать. Поттер подхватывает, помогая удержаться на ногах, и шепчет в ухо: – Не думал, что встречу тебя здесь. – Мне-то здесь ничего не грозит, а ты что забыл посреди Лондона? – Драко не верит, что он это сказал, вообще не верит, что он говорит с Поттером. Вместо того чтобы оглушить, связать и бросить к ногам Повелителя! – У меня сломалась палочка, – Поттер, наверное, спятил, сказать такое врагу! Поттер точно спятил, потому что он так и держит Драко, обхватив поперек груди, прижавшись всем телом, как будто защищая от тумана и тех, кто прячется в нем. Хотя ему ли, беглецу, без пяти минут покойнику, защищать Малфоя? – Возьми мою, придурок, и вали отсюда, пока не попал дементорам на обед. – Драко не знает, откуда пришло это идиотское решение, он вообще не думает. Вместо мыслей – страх и отчаянное, иррациональное желание спасти. Пальцы Поттера перехватывают теплую рукоять палочки, а губы вдруг прижимаются к губам Драко. Поцелуй долгий и горький, первый и – Драко знает уже тогда, чувствует безошибочно – последний. – Я рад, что встретил тебя, Драко. Спасибо. Из-за спины подступает леденящий, пронизанный отчаянием холод, а значит, у них совсем не осталось времени. – Экспекто Патронум, – шепчет Поттер, взмахивая палочкой. Серебряный свет пропадает в тумане, и Драко не успевает толком разглядеть поттеровского патронуса. Ясно только, что это не олень, которым тот хвалился когда-то. Но дементоров отгоняет не хуже, и ладно. – Валил бы ты на континент, Малфой, – бормочет Поттер. Отступает на шаг и аппарирует. – Сам бы валил, – бормочет Драко. Серебристый призрачный хорек тычется мордочкой ему в лицо и тает в тумане, чтобы не вернуться никогда. Тогда он не знал, что эта встреча последняя. Сейчас он не хочет вспоминать, чем все закончилось. Он просто возвращается на три с половиной минуты назад, чтобы снова очутиться в кольце рук Поттера, обменяться с ним несколькими сумасшедшими, совершенно невероятными для врагов фразами и запомнить единственный поцелуй. Он возвращается, чтобы снова прожить те три с половиной минуты, когда он был почти счастлив.