Грань

Мы разговариваем с ним вечерами о разном. В основном — о литературе. Обмениваемся обрывочными фразами, начинаем с истории флагов и заканчиваем акупунктурой. У нас нет каких-то границ, за которые не хочется заходить. Просто говорим, спрашиваем, отвечаем. Молчим. У него нет нужды от меня скрываться, но капюшон неизменно надвинут. У меня чай комнатной температуры и немного пыльная бабушкина квартира. Я никогда никого не жду, закутавшись в плед, как в саван. Он приходит без предупреждения, принося с собой запах хвои и ладана. Порой он касается моего острого плеча, осторожно, будто не хочет, чтобы я обжигалась холодом. Я подумываю о том, насколько сильно надо мной будут смеяться столичные психологи. Если честно, я даже не помню, как мы познакомились — он тогда, кажется, просто ошибся дверью. Я на его удивление возражать не стала, но попросила настоятельно поливать оконную зелень. Цветы стало, наверное, чуточку жалко, и то, за чем явился, он забирать не стал. Мы разговорились, неожиданно выяснилось, что он замотался, ошибся, немного устал. Мы говорили всю ночь, без всякой подсказки перескакивая с темы на тему. А под утро я ему предложила — немного неловкое и точно нелепое: «Ты заходи ещё, Смерть. Из меня неплохой слушатель, а тебе, кажется, одиноко. Дверь у меня тут всегда открыта, глупых рассказов и крепкого чая в запасе нескончаемо много». Он возражать не стал. Мы постепенно превратились в знакомых, он начал гостить всё чаще. Моя квартира из просто мрачной превратилась в мракоточащую. Меня полюбили разноцветные кошки и возненавидели дряхлые старики. А я вдруг заметила, что ночи не в одиночестве болезненно коротки. Ты заходи ещё, пожалуйста, Смерть. Из тебя замечательный слушатель, а мне одиноко. Моя дверь открыта. И ты сам сказал, что песка у меня в часах ещё много. Поговори со мной. Может быть, коротать с тобой время до нашей последней встречи будет чуточку легче. И — а вдруг — когда-то в детстве пойманная синица в руках на мгновение станет певчей.