Худшее, что могло случиться

Регина не знает, почему до сих пор держит стакан с виски в руке – пить совсем не хочется. Она медленно водит пальцем по гладкому ободку, глядя куда-то в сторону. Женщина давно не слушает то, о чём говорит ей Эмма. В какой-то момент кажется, что Свон давно замолчала и теперь смотрит на её уставшее безразличие, отражающееся в карих глазах. Глупости, это всё тусклый свет, искажающий восприятие. Но Эмма продолжает говорить, будто слова жгут её горло, и она погибнет, если не скажет их. Но погибает Регина, чувствуя, как эти тяжёлые фразы кружат над ней, рассыпаются в пыль, которая, оседая, превращается в непосильную ношу. Миллс, наконец, переводит взгляд на Эмму, которая на этот раз действительно молчит. Если бы она могла и дальше молчать, чтобы не ранить ни себя, ни Регину, чьё счастье только раскрывается, словно редкий цветок. В этом тяжёлом молчании им не найти спасения, в нём больше нет комфорта, который был между ними прежде. Миллс зачем-то думает о том, сколько всего они прошли вместе, их путь был столь долог и велик, что, казалось, уже ни огню, ни воде не разрушить того, что они выстроили. В пространстве всё ещё слышны отголоски набатом прозвучавших слов, и Регине думается, что Эмма куда смелее, чем она могла думать раньше. Наверно, до сих пор сложно до конца понять, что происходит между ними даже теперь. Но одной зачем-то вздумалось разобраться с тем, что у неё болит. Но Эмма не выглядит так, будто ей стало легче от того, что она, наконец, смогла произнести то, что её терзало. Женщина опирается на край кресла, скрещивая ноги и чуть поджимая их под себя. Пальцы едва заметно поглаживают край рукава тёмно-синего свитера, но не похоже, что она нервничает. Свон не притронулась к стакану с янтарной жидкостью, как и Регина, которая продолжает молчать, но теперь уже глядя на Эмму. – И что, по-твоему, я должна сказать? – всё же звучит вопрос. Миллс выжидающе заглядывает в серые глаза, ставя стакан на столик рядом со своим креслом. Расстёгивает серый пиджак, разводя края, и касается рукой живота. Эмма усмехается знакомому жесту женщины, думая, что та чувствует себя уязвимой, но это не она теперь беззащитна перед Спасителем, давшим ей оружие в руки. Решив, наконец, сделать то, что ей всегда плохо удавалось – открыться другому человеку. – Не знаю, – Свон проводит рукой по волосам, забирая назад, и Регина просто смотрит, как они снова непослушно рассыпаются по плечам, – мы через многое прошли, у тебя должно быть хоть что-то для меня. – Зачем всё это, Эмма? – Регина знает, что Свон права, их слишком многое связывает и так крепко, как никого другого. Их отношения слишком сложны, чтобы ей было нечего сказать, но станет ли она говорить, рушить то, чего добивалась с таким трудом, ради призрачной возможности быть честной. – Я тебя люблю, – так просто и открыто, будто не было боли от осознания, что кто-то может быть настолько близок и важен. Их путь действительно был длинным и трудным, чтобы завершиться так. Но разве это не логично? – И это худшее, что могло с нами случиться, – горькая усмешка ложится на полные губы Регины, и Эмма чувствует, как к горлу подкатывается ком. Отвратительно чувство, когда хочется плакать, но нельзя. Трудно смотреть на Регину, которую слова о любви режут по живому, потому что уже давно не время и не место. Потому что она уже счастлива с мужчиной, предназначенным ей судьбой. – И что будет дальше? – зачем-то спрашивает Эмма, чувствуя, как нутро холодеет, как обречённость раскрывает свои объятия, и она обессиленная падает в них, почти видя, как края этой пропасти смыкаются. Не выбраться. Миллс поднимает брови, делая вдох. Снова усмехается, сильнее прижимая ладонь к животу. – Мы будем делать вид, что ничего не произошло, – голос Регины звучит ровно, но она старается не смотреть на Эмму, – встречаться на улице, вынуждено кивая друг другу в приветствии, и радоваться, что идём в разные стороны. Улыбаться, собираясь на семейных праздниках, потому что выбора у нас нет. Одна будет отводить глаза, а вторая пытаться поймать взгляд. На серые глаза наворачиваются слёзы. Безысходный крик путается на связках, и хочется рвать грудную клетку, чтобы достать оттуда тяжелеющий железный ком. Эмма слушает, чувствуя, как каждое слово бьёт острой действительностью. И она запомнит этот момент, чтобы прокручивать в мыслях раз за разом, думая, что всё могло сложиться иначе. Запомнит, как пахло мятой и тяжёлыми духами Регины, как она поджимала губы, прежде чем продолжить говорить. Оглушающую тишину, возникающую между острыми словами. Её пронзительный взгляд, окутанный больным сожалением. – Мы обязательно отдалимся и станем стараться избегать друг друга, потому что каждый раз, когда Робин будет тянуться ко мне, чтобы поцеловать, тебе будет больно, и я буду знать об этом, – Регина, наконец, переводит взгляд на Эмму, и та готова поклясться, что слышала, как он дрогнул. – А потом, мы однажды встретимся и даже не посмотрим друг на друга, потому всё давно отболит и покажется смешным, забытым. Эмма неотрывно смотрит на женщину перед собой, мысленно умоляя её замолчать. Потому что это выходит у них лучше всего. И тогда Свон не приходится слушать о том, что Регине проще верить судьбе, чем открыться рискованному счастью, потому что оно настоящее. – Мы забудем, что совпадаем до мелочей, что знаем друг друга лучше, чем кто-либо, – Миллс говорит тише, ненавидя и себя, и Эмму, не сумевшую контролировать свою любовь, – ты перестанешь спрашивать Генри обо мне, а я думать, что твои дети похожи на Крюка. Мы просто станем чужими. Потому что так правильно. Свон встаёт, проводя ладонями по гладкой ткани джинсов, чтобы Регина не заметила, как дрожат её руки. Ей нужно уйти, чтобы не броситься к этой женщине, расслабленно сидящей в своём кресле и рассказывающей об их будущем. Не упасть на пол, обвивая руками её ноги, моля, чтобы она замолчала, чтобы она рискнула. И целовать колени, не боясь выглядеть жалкой. Регина поднимается, подходя к женщине. То, как она смотрит – невыносимо. Эмма не была готова и знает, что Регина мстит ей за правду, которая разрушила их хрупкую дружбу. – И ты будешь любить меня, Эмма, – она стоит слишком близко, нельзя дотянуться и дотронуться – потому что по-другому уже не умеешь. И обязательно возненавидишь Робина, с которым я буду просыпаться, и даже его сына, потому что мне придётся любить его. Свон улыбается, как если бы была счастлива. Она принимает каждое слово и верит. А после разворачивается, чтобы уйти, не слыша тихих слов Регины, закрывающей за ней дверь. – А я до конца буду жалеть, что не решилась быть счастливой, потому что идти против судьбы у меня нет сил.