И все равно люблю его

      – ... а еще он по ночам еду в постель таскает, представляешь? — насуплено фыркнул Илья, устраиваясь на коленях Габи.       Где это видано, чтобы советский шпион жаловался на кого-нибудь? Случай редкий, один на миллион, а то и еще меньше. Однако даже такое неслыханное событие имеет место быть. Курякин, возмущенный очередной выходкой Соло, — которые случались в последнее время необычайно часто, — вновь пришел изливать душу коллеге. Габи же, привыкшая к шумным причитаниям и активным жестикуляциям со стороны Ильи, — кстати, столь несвойственным русскому, — радушно принимает его раз за разом, готовая выслушивать упреки в адрес американца. Да и как тут устоишь, когда Курякин заваливается в номер без разрешения, бросив недовольный взгляд на хозяйку, и молча падает на диван?       – Нет, ты можешь себе это представить? – Илья недовольно заелозил на хрупких коленках девушки, стараясь хоть как-нибудь удобно устроиться. Он-то большой, а она совсем маленькая, точно птичка. — Просыпаюсь я недавно и чувствую: что-то не то с рукой. Оборачиваюсь… Кусок колбасы, Габи. Колбасы!       Хихикнув, Габи вовремя спохватилась и прикрыла улыбку ладошкой, надеясь избежать разъяренного взора русского. Напрасно. Такой жест не остался без внимания Курякина, и он, обиженный легкомысленностью на действительно важную тему, хмуро взглянул на девушку. Эта сцена вполне могла бы выглядеть серьезной и даже устрашающей, если бы Илья не лежал, поджав длинные ноги, не умещающиеся на слишком уж маленькой софе и тихо сопел.       – Я тебе душу открываю, а ты хихикаешь, — расстроено произнес Курякин, порываясь встать, но девушка положила руку мужчине на грудь, чем полностью отрезала возможность отступления. Никуда русский не уйдет, пока они не решат все вопросы.       – Ладно тебе, — примирительно произнесла Габи, погладив Илью по плечу. — У всех бывают свои странные привычки. Думаю, эту можно простить.       Илья недоверчиво взглянул на Теллер, словно вспоминая другие промахи Соло. Кажется, всего лишь за два дня, американец успел столько набедокурить, что Курякину стоило усилий выбрать самый большой косяк из огромного количества промахов.       – А костюмы? — Курякин распалился с новой силой, недовольно скрестив руки на груди. — Они везде, понимаешь? На диване, на кровати, на столе… Я даже видел, как он вешал один на балконе! Зачем костюму висеть на балконе, вот скажи мне?       Девушка с улыбкой пожала плечами, стараясь сдержать смех. Вид сурового, но такого забавного русского поднял ей настроение, и Габи даже поймала себя на мысли, что и думать забыла о предстоящей сложной миссии. Оно и к лучшему: нечего попусту переживать.       Надеясь хоть немного остудить пыл коллеги, Теллер мягко погладила его по плечу, а затем коснулась волос, запустив пальцы в золотистые пряди. Курякин, поначалу, даже замер от такого неожиданно жеста, удивленно вытаращившись на девушку. Кажется, русский настолько увлекся пересчетом и созерцанием огрехов Соло, что позабыл, где он сейчас находится. Прикрыв глаза, мужчина мало-помалу расслабился, и даже легкая улыбка коснулась его губ, а морщинка между бровей разгладилась. Еще минута — и точно довольно замурчит.       – Он гладит носки, Габи, — резко распахнув голубые глаза, загробным тоном произнес Илья. Стоило ему вспомнить очередной косяк Наполеона — так все спокойствие вмиг улетучилось, подобно воздуху из воздушного шарика. — Носки! Не шнурки там какие-нибудь, или галстуки… Носки!       Курякин кратко вздохнул, сверля потолок вмиг нахмурившимся взглядом. Он не моргал уже минуту, словно старался прожечь дыру в полу номера сверху. Естественно, ведь там жил Наполеон.       – Ну и что? — вновь хихикнула Габи, мягко перебирая волосы Ильи. На этот раз жест не подействовал так успокаивающе, и Курякин все еще продолжал сверлить потолок холодным взглядом. — Он же твои не трогает?       – Издеваешься, да? — Илья с возмущенным прищуром взглянул на коллегу. — А что мне делать, когда он начинает петь в душе? Это похоже на вопли мартовских котов!       Илья в сотый раз за день зло фыркнул и бросил взгляд на окно, надеясь хоть чуточку успокоиться. Бескрайние сапфировые воды океана лениво лизали золотистый песок, а ослепляющие лучи солнца, отражаясь от безмятежной водной глади, пускали зайчиков. Хорошо быть шпионом, особенно тогда, когда миссия выдается в какой-нибудь южной стороне. Например, в Каире, как в этот раз.       – Может, стоит поговорить с ним об этом? — предложила Габи, пожав плечами. Разве плохой способ разрешить все вопросы? — Обсудить все его недостатки.       Илья перевел возмущенный взгляд на девушку. Что море, что его глаза — один цвет.       – А как мне ему сказать, что он ужасно танцует, когда напьется? — выдал Илья, недовольно скривив губы. — Хотя он всегда ужасно танцует.       Габи вновь засмеялась, легко, словно колокольчики зазвенели, а затем спросила, куда более серьезно, но ненастойчиво: — Но ты же его все равно любишь?       Илья хмыкнул, даже как-то виновато, будто стесняясь, а затем коротко кивнул. Взгляд его вмиг потеплел, словно попал под лучи солнца, а уголки губ чуточку приподнялись. Кажется, вспомнил что-то приятное.       – Вот видишь. И все эти привычки совсем на это не влияют? — продолжила ненавязчиво расспрашивать Габи, наблюдая за изменениями в лице коллеги. Илья уже перестал злиться и, даже кажется, будто засветился, думая о чувствах.       – Не влияют, — согласился Курякин, устремив взгляд на коллегу. Теперь в его глазах загорелось не возмущение, а легкое стеснение и нежность. Русский еще не привык говорить с Габи на тему отношений с Наполеоном. Гораздо проще жаловаться, как американец по несколько часов подбирает галстук и сорочку к костюму, опаздывая на важные встречи, чем открываться и повествовать о чувствах. Стесняется еще.       – Тогда забудь обо всех этих небольших привычках и люби его таким, какой он есть.       Наконец, в номере воцарилась тишина. Илья определенно согласен с девушкой, ведь какая разница, сколько времени проводит Соло у зеркала, когда вечером русскому совершенно плевать, что надето на американце?       Но поглотившая комнату тишина длилась недолго, и Илья, так привычно хмыкнув, произнес:       – А еще он чихает громко. Просто ужас. И все равно люблю его.