Простое слово

Прошло уже больше месяца с тех пор, как Джорах и Даарио покинули Миэрин потерявшими всякую надежду соперниками, полными недоверия друг к другу. Это было так давно. В конце концов, то, что делало их прежде врагами – их любовь к королеве – и сблизило их. Когда делишь один кусок хлеба у костра на ночном привале, вместе проливаешь кровь ради общего дела, да и просто долго едешь одной дорогой вместе с кем-то, друзья становятся почти братьями, а враги, случается, и друзьями. Вот и они стали друзьями, нежданно-негаданно, сами того не заметив. Они ехали и ехали, пока на их пути не стало попадаться все больше и больше выгоревших пятачков земли, все больше и больше обугленных скелетов животных. Похоже было, что они приближались к своей цели. ...Она увидела их издалека, поднялась на ноги и, несмотря на то, как истощена она была, полетела им навстречу, а они подняли коней в галоп, чтобы встретиться с ней побыстрее. Как один они спешились и кинулись к ней, а она, со слезами на глазах, бросилась им обоим на шею. Они обнимали ее исхудавшее тело, а она плакала, гладя их лица. – Вы меня нашли, вы меня наконец-то нашли, слава богам! Из Дрогона вышел прекрасный сторожевой пес, но как зверь для езды верхом он пока никуда не годится. Он не пожелал меня нести, никуда. Идти куда-то наугад было глупо, и пришлось просто ждать чего-то или кого-то – или того момента, когда Дрогон согласится отнести меня домой. Слава богам, вы здесь! Как вы меня нашли? – она уже смеялась от облегчения и счастья. – Мы изъездили эту местность вдоль и поперек, всех расспрашивали, пытались приметить хоть какие-то следы, – сказал Джорах, – Но выслеживать летающего зверя трудновато. – Однажды мы заспорили, – подхватил Даарио, – его сердце велело нам ехать на восток, мое – на запад, но тут мы увидели Дрогона с лошадью в зубах. Он летел на север. Пять дней спустя – вот они мы. Теперь расскажи, как все это время жила ты. – Был момент, когда я оказалась в окружении дотракийцев. Они заметили меня и некоторые – узнали. Я уже думала, что меня захватят в плен, я даже уронила где-то здесь свое кольцо, чтобы оставить хоть какой-то знак. А потом появился Дрогон и объяснил им... как они были неправы. В конце концов, они решили, что одна-единственная рабыня, неважно, насколько красивая и даже с такими светлыми волосами, как у меня, даже вдова великого кхала Дрого стоит не больше дюжины лучших воинов и коней, сожженных заживо. Политика и стремление покончить с династией Таргариенов их заботят мало, и в итоге если бы я и умерла здесь от чего-то, то разве что от скуки. Дрогон доедал их коней с неделю. А местные жители, похоже, уже знают, что он тут обосновался, и поэтому сюда больше никто не ходит. Дейнерис показала им укромный уголок между камнями, где она спала, постель из сухой травы, жалкий запас пищи, которую ей удалось найти. В воде недостатка не было; Дрогону тоже надо было пить, и он поселился недалеко от симпатичного прозрачного ручья. Джорах принес свои седельные сумки и достал несколько вещей, которые, как он подумал, могли ей понадобится: хлеб, сыр и сушеных фруктов, и еще пару вещей, которые бы просто ее порадовали: мыло и платье на смену. – Сандаловое дерево. Ваше любимое. – Ты подумал обо всем! Как мне тебя благодарить... Даарио ухмыльнулся, порылся в своих сумках и достал еще один кусок того же самого мыла: – Твое любимое, да. И еще кое-что, чтобы подчеркнуть цвет глаз... – добавил он, показывая ей уголок шелка сливового оттенка. Дейнерис рассмеялась так, что чуть не упала на траву: – Ну вот и что мне с вами делать?.. – Нет, это не потому, что мы братья-близнецы, которые думают одинаково, – смеясь, ответил Даарио, – Просто обстоятельства могли заставить нас разделиться, и ни один не хотел явиться к тебе с пустыми руками. – Как вы жили все это время, и, кстати, где Дрогон? – спросил Джорах. – Улетел охотиться. А я... я выживала. Ела то, что ел он, обгоревших лошадей, коз, овец. После него на костях остается достаточно. Есть одно только мясо невозможно, поэтому пришлось искать лук, чеснок, и эти длинные клубни... сир Джорах, вы их знаете, наверное... в сыром виде просто отвратительные, – она опять рассмеялась ни с того, ни с сего, – Иногда Дрогон, сам того не зная, помогал мне с огнем, и я пекла их. Не то, чтобы они от этого становились вкуснее, но все лучше, чем ничего, – она уже смеялась опять, а у Джораха сердце облилось кровью, когда он заметил, как выдаются теперь ее скулы. Было похоже, что и Даарио думал именно об этом. Он покачал головой: – Как только мы окажемся в Миэрине, я закажу обед из двенадцати блюд, и только посмей отказаться хоть от одной-единственной крошки! – Зачем ждать до Миэрина? К западу отсюда есть деревня, всего-то день пути. Пока что возьмите это, – Джорах протянул ей хлеб и фрукты. Дейнерис понюхала черствый хлеб как редкостный благоухающий цветок: – О, как мне этого не хватало! Вы возвращаете меня к жизни. А соли у вас нет? – Конечно, вот. Дейнерис положила в рот щепотку и со стоном глубочайшего блаженства прикрыла глаза, запрокинув голову, так, что Джорах покраснел, а Даарио ухмыльнулся: – Вот трудишься, трудишься часами в поте лица, чтобы услышать такое, а на самом деле нужно просто поднести соли в подходящий момент! Если Даарио хотел разрядить обстановку, у него ничего не вышло, потому что Джорах в очередной раз вспомнил, кем был Даарио для королевы и кем ему самому для нее не суждено было стать никогда. Дейнерис тоже смутилась. Она немного покраснела и переменила тему: – Дрогон улетел охотиться, но, если он ничего не добудет, он съест вас и ваших лошадей, когда прилетит. Надо что-то делать. – Мы можем доехать до ближайшего города и купить для тебя лошадь. Так мы будем в Миэрине через неделю. Теперь-то мы будем знать, куда едем, – сказал Даарио, – Путь небезопасный, особенно когда мы будем уже поближе к Миэрину, но другого способа я не вижу. Или мы можем уехать прямо сейчас. Один из нас возьмет тебя к себе в седло. Например, я. – Нас будет трое, а лошади только две. Мы не сможем ехать быстро. Дрогон подумает, что мы похищаем его мать, и превратит нас в пепел, – Джорах повернулся к Дейнерис, – Как вы думаете, может, вам все-таки удастся убедить Дрогона понести вас? Драконы разумные существа. Он раньше подчинялся каким-то вашим приказам, ваше величество. – О да. Это были приказы «Лети» и «Жги». Если он найдет вас здесь, может и правда сжечь. Разумный-то он разумный, но он все время стремится меня защитить, и слава богам, а то бы я давно была мертва. Но теперь я хочу, чтобы и вы были в безопасности. Если он будет голоден, он сначала бросится на лошадей. Расседлайте их и спрячьте все ценное под камнями. Жаль, что самих лошадей так не спрячешь. Он почует их – и вас – с расстояния нескольких миль. – Придется стреножить их где-нибудь там, в кустах, и надеяться на лучшее. Мы же не можем сделать так, чтобы лошади вдруг начали пахнуть травой или розовыми лепестками. Дейнерис склонила голову набок: – Да, в отличие от вас. Сейчас нет времени на вежливые разговоры вокруг до около: идите мыться и стирать одежду. Надо сделать так, чтобы у меня хотя бы была возможность объяснить что-то Дрогону и чтобы он не съел вас прямо сразу. Снимите все, что нельзя выстирать, и спрячьте, а что до остального... ручей вы видели. К счастью, вы привезли столько мыла, что его хватит на всех. Идите, или вас съедят. Вы спрячетесь куда-нибудь, мы подождем, пока он наестся, а потом я попробую вас... представить. Если он почует вас сразу, объяснять ему что-либо будет некогда. Солнце садилось, Дрогон мог появиться в любую минуту, и надо было спешить. Расседлав лошадей, Джорах и Даарио напоили их и оставили пастись между кустов. Затем наши герои принялись за занятие, возможно, наименее героическое из всех, а именно за стирку. Выжимая рубашку, по колено в воде, Даарио стонал: – Бред какой-то! Скоблюсь тут как жених, и все для какой-то чешуйчатой твари. Джорах отвернулся и едва удержался от вздоха. Жених. Он с содроганием ждал того, что может произойти после заката. Прошло столько времени, разве королева и ее фаворит удержатся от того, чтобы наброситься друг на друга, как только зайдет солнце? И он знал, что скорее умер бы, чем согласился слушать их стоны. Он вздохнул и плеснул холодной водой себе в лицо и на грудь. Надевать мокрую одежду было нелегко и противно, и на обратном пути они то и дело сыпали проклятьями. – Теперь моя очередь. Сколько я об этом мечтала! – Дейнерис рассмеялась, когда оба протянули ей оставшееся у них мыло, – Ну, – улыбнулась она, – я не хочу никого обижать... – с этими словами она взяла оба куска и сжала их в ладонях, превратив в один, – Я скоро вернусь, а вы пока молитесь, чтобы Дрогон не прилетел сюда раньше меня. Чтобы убить время, Даарио принялся играть своим кинжалом, а Джорах просто сидел на камнях, глубоко задумавшись, глядя в пустоту перед собой. Прежде чем они успели заскучать, над их головами раздался оглушительный шум и через какое-то мгновение земля содрогнулась: прямо перед ними, оскалив зубы и вцепившись своими страшными когтями в горелую траву, в облаке пыли оказался Дрогон. Он выплюнул овцу, которую держал в зубах, и уставился на Джораха и Даарио, которые оба были ни живы ни мертвы и бледны как полотно. – Как ему это удалось? Откуда он вообще взялся? – ахнул Даарио, стараясь отползти подальше. – Магия, – Джорах страшно злился на себя за то, что потерял бдительность. Он медленно отступил на несколько шагов назад, показывая Дрогону высоко поднятые руки. И вдруг изящная обнаженная фигурка, позолоченная заходившим солнцем, метнулась между Дрогоном и ними: – Стой, стой! Дейнерис стояла прямо перед жуткими окровавленными клыками и раздутыми ноздрями Дрогона, и, широко раскинув руки, чтобы защитить Джораха и Даарио, умоляла: – Дрогон, не трогай их! Я... я их люблю! Дрогон наклонил голову набок и зарычал. – Я люблю их! Дрогон посмотрел прямо на Джораха и слегка двинул челюстью, словно говоря: «Да, этого я помню, еще с тех пор, как он был большим. Он хороший. Приносил еду». Но потом он перевел взгляд на Даарио и оскалился: «А этот новенький, и он мне не нравится. Я его помню, но он все равно мне не нравится.» – Дрогон, не трогай их! Я их люблю, понимаешь? По-прежнему глядя в глаза своему сыну-гиганту, Дейнерис отступила к Джораху и Даарио, погладила их по груди, по волосам и чмокнула каждого в щеку. – Они не собираются мне вредить! – тут она добавила вполголоса на всеобщем, – Вы с ума сошли, быстро на колени! Оба тут же упали на колени и склонились до земли, отчасти чтобы выказать уважение королеве, отчасти чтобы не смотреть больше в глаза Дрогона, которые, казалось, пронизывали насквозь. – Они мне служат. Они принесли мне человеческую еду. Услышав знакомое слово, Дрогон раззявил свою ужасную пасть: «ЕДУ?! Где ЕДА?!» – О боги... не еду, нет. Они принесли мне соли! Дейнерис схватила коробочку с солью, высыпала немного на ладонь и с улыбкой лизнула. Дрогон расширил ноздри и слегка высунул язык. – Попробуй. Очень вкусно. Дрогон приблизил к Дейнерис свою чудовищную голову и прикоснулся к ее ладони самым кончиком языка. Тут же он отпрыгнул назад и с ворчанием затряс головой, глубоко оскорбленный. Поднявшись на задние лапы, он зарычал и выпустил струю пламени, вначале прямо в небо, а потом в землю перед нашими героями, которые отступили еще на несколько шагов, стараясь заслонить лица от жара. Дрогон уже явно не собирался жечь их, а то сжег бы; он просто хотел дать им понять, как сильно они ему не нравились. Потом он позволил Дейнерис подойти поближе и погладить себя по носу. Она ласково принялась гладить его чешуйчатую морду, воркуя что-то нежное и успокаивающее. Даарио запустил руку в волосы, опаленные на концах, и пробормотал: – Седьмое пекло! Всякое я в жизни видел, но такого... Джорах, казалось, грезил наяву. Тяжело дыша, он прошептал: – Она сказала, что любит нас. – А, вот что это было? Ни слова не знаю из высокого валирийского. – Она сказала, что любит нас! – А ты уже и размечтался. Нет, брат, я думаю, она просто использовала слова попроще, покороче, чтобы эта тварь лучше поняла. – В высоком валирийском это не такое уж короткое слово. И такое «люблю» говорят не про пироги, а про человека, без которого не можешь. – Поменьше думайте о таких тонкостях, сир. Дейнерис оставила Дрогона и подошла к ним: – Он, вроде бы, успокоился. Пока. Нам надо поспать, по очереди, чтобы кто-то оставался на часах. Завтра решим, что делать, – она потянулась за одеждой, которую они ей привезли, немного подумала и выбрала полотняное платье, предложенное Джорахом, заставив его слегка расправить плечи, обернула голубую ткань вокруг тела, заколола ее и села на камни, перебирая волосы пальцами: гребня у нее не было. Не в силах молчать дольше, Джорах приблизился к ней и опустился на одно колено: – Ваше величество! Вы сказали... – Что я сказала? – она покраснела. – Слово «люблю». – Да. И что? – Почему? – А тебе обязательно нужны подробные объяснения... милый мой медведь? Тяжело дыша, заглядывая ей в глаза, он жарко зашептал: – Не знаю. У меня нет права требовать объяснений. И все же я тогда предложил вам руку, а вы приняли ее. Вы так смотрели на меня... и вот теперь сказали это слово... Вы знаете, что я вас обожаю. Так было и будет всегда. И, я должен это сказать, я люблю вас не так, как рыцарь любит свою королеву. Не только. Я люблю вас как мужчина любит женщину. Скажите мне, умоляю, после всего, что было между нами, есть ли у меня хоть один шанс? Она взяла его руку в свою и посмотрела ему прямо в глаза: – Есть. У меня здесь было много времени, чтобы подумать о нас. Обо всех нас, – добавила она, мельком взглянув на Даарио, – Я не понимала раньше, чего я хочу. Теперь понимаю. – Боги... неужели? Но... погодите... а он? – Так тебе все-таки нужны объяснения... у меня их нет. Даарио, иди сюда, я хочу, чтобы ты был рядом. С этими словами она поднялась и заставила встать и Джораха, потянув за его рубашку, все еще мокрую, и прижимаясь к нему. Как когда-то она приложила ладонь к его щеке, а потом нежно провела кончиками пальцев по его губам. – Что происходит? – шептал, задыхаясь, ее рыцарь. Все его тело била дрожь. – Я надеюсь, что ты меня, наконец, поцелуешь и сделаешь со мной еще много, много других вещей, хотя, может быть, я все-таки и ошибаюсь, – Дейнерис отколола булавку, державшую ткань вокруг ее тела, и дала голубому полотну упасть на землю у ее ног, словно приглашая его. Он склонился к самому ее лицу: – Никогда не позволял себе надеяться. Она улыбнулась и, глядя на него сияющими глазами, проговорила: – Да. Ты такой скромный. Мне это нравится. Никогда не любила наглецов. Даарио тем временем подошел к Дейнерис сзади, обвил руками ее талию и с ухмылкой прижался губами к шее: – Эй! Я, между прочим, здесь и все слышу. – Ну конечно, милый мой мерзавец, – она подняла руку и потянулась, чтобы взъерошить его волосы, крепко прижимаясь к нему спиной. Его влажная одежда холодила ее кожу. – Так что же, ваше величество, кого вы выбираете? Его или меня? – проговорил Даарио ей на ухо. – Не хочу выбирать! – ответила Дейнерис жарким шепотом, обняла Джораха за шею и, наконец, прижалась к его губам в головокружительном поцелуе. Она все-таки застала его врасплох, но через мгновение он уже держал в ладонях ее лицо и жадно отвечал на поцелуй. Задыхаясь, не в силах сдержать стона, он запустил пальцы в ее волосы, а другая его рука скользнула вниз к ее груди. Он уже весь пылал, и никто не назвал бы его в этот момент скромным. Даарио отступил на шаг, а Джорах подхватил Дейнерис на руки и замер, не зная, что делать дальше. В его мечтах, в снах, которые преследовали его столько лет, всегда рядом было что-то – походная дотракийская постель, кровать, ковер. В Красной пустоши в бреду он видел себя с ней в воде. Здесь не было ничего, только горелая трава и жесткая земля. Поэтому он лег сам, на спину, держа Дейнерис сверху, и снова принялся ее целовать. Даарио опустился рядом с ними на колени и с лукавым огоньком в глазах провел ладонью по ее обнаженной спине: – Ее величество не хочет выбирать, значит? Даарио, всегда готовый поразвлечься, без лишних раздумий и вопросов... Он, наверное, не стал бы возражать, даже если бы Дейнерис решила включить в их любовные игры самого Дрогона. Любую ситуацию Даарио мог превратить в предлог для занятия любовью, мог заставить любое слово звучать как непристойность. В зависимости от настроения Дейнерис, она находила эту сторону его натуры то совершенно невыносимой, то возбуждающей, сейчас – скорее последнее. Сев на Джораха верхом и выгнув спину, она поймала ладонь Даарио, прижала ее к своей груди и промурлыкала: – Не хочет выбирать и не будет! – Ее величество такая шалунья, – проговорил он, нежно сжав ее сосок кончиками пальцев, и запрокинул ее голову далеко назад жадным поцелуем, пока она сражалась со шнуровкой на штанах Джораха. Тот, как в бреду, подхватил бедра Дейнерис и пересадил ее к себе на грудь, стараясь привлечь поближе к своему лицу. Даарио усмехнулся и, не отрываясь от ее губ, помог ему, поддерживая ее спину. И вот, наконец, Джорах припал широко раскрытым ртом к желанной цели, чуть ли не с рычанием, и принялся ее целовать, дразнить языком, сжимать губами, наслаждаясь вкусом. Казалось, он никогда не сможет оторваться от этой женщины, такая она была влажная, жаркая, нежная, так она трепетала под его ласками, так сладко стонала. Он держал ее бедра как чашу с крепким вином, и пил, пил, пил, пока совершенно не задохнулся. С улыбкой он поднял на нее глаза, слушая, как она умоляет его: – Еще!.. Языком, глубже, пожалуйста! Даарио, по-прежнему поддерживая ее спину, целуя и прикусывая ее шею, проговорил: – Давай, давай, как следует! Или помочь? Я – с удовольствием, клянусь богами! Но Джорах в помощниках не нуждался. Закусив губы, Дейнерис сладострастно терлась о его лицо, пока, наконец, не прошептала, задыхаясь: «Нет! Мало!» и не скользнула вниз. Горя и ловя ртом воздух, она что есть силы тянула за влажные шнурки, и все напрасно. В конце концов Даарио возвел глаза к небу, пробормотал: «Что бы вы без меня делали?» и подал ей свой кинжал. Со вздохом удовлетворения она перерезала упрямый узел и разорвала шнуровку. Джорах простонал сквозь зубы и подумал, что он, наверное, умер и попал в рай, и это было еще до того, как она крепко обхватила его и направила в свою невыносимо жаркую и нежную глубину. – О да!.. О да, скачи, кхалиси!.. Услышав эти слова, произнесенные со страстью, которой она не ожидала от своего замкнутого, молчаливого рыцаря, она ахнула – и послушалась, совершенно забывшись, так, что ему пришлось придерживать ее за талию, а потом, когда силы начали оставлять ее, уже он сам, закусив губу, принялся подбрасывать свою всадницу, каждым отчаянным ударом бедер заставляя очередную волну сладостной дрожи пробегать по ее телу. Ни одного членораздельного слова не слетело с ее губ, но Джорах понял, что она просит его о чем-то. Нежно он толкнул ее в грудь, заставив ее снова почти упасть назад, в объятья Даарио, и принялся ласкать пальцами самое чувствительное место ее тела в ритме их скачки. Она воскликнула: – О боги, да! Даарио, поцелуй меня! Даарио хищно набросился на ее губы, и Джорах услышал, как оба они ахнули и вздрогнули, поморщившись от боли, когда их зубы лязгнули друг о друга. С тихим неловким смехом они продолжили поцелуй. Дейнерис на ощупь нашла свободную руку Джораха, переплела его пальцы со своими и вскоре стиснула их так же сильно, как и сама она сжалась вокруг него, увлекая его с собой к пику наслаждения. Даарио со стоном оторвался от ее рта и, неслышно рассмеявшись, потрогал свою нижнюю губу – очевидно, она сильно прикусила ее, когда кончала. С усмешкой он намеренно без особой нежности задел ее соски, заставив ее ахнуть и шлепнуть его по руке. Он бережно сжал ее в объятьях и в полном восторге прошептал на ухо: – О, ваше величество, ничего нет на свете лучше женщины, которая по-настоящему любит это дело. В изнеможении, с тихим грудным смехом Дейнерис снова шлепнула его, теперь сильнее, и наклонилась поцеловать Джораха. Тот, задыхаясь, проговорил: – Я забылся, прости... Она поняла. Прижимаясь лбом к его лбу и пытаясь отдышаться, она прошептала: – Не страшно. Я же говорила тебе раньше: других детей, кроме моих драконов, у меня не будет. У меня ни разу не шла кровь с тех пор, как умер Рэго. Даарио подсел поближе к Дейнерис, прижался губами к ее плечу и, перебирая ее волосы, все еще влажные после купания, проговорил: – Я чувствую себя здесь лишним, ваше величество. Так, самую малость. Все еще тяжело дыша, Дейнерис подняла на него глаза: – И не надейся. Сегодня я собираюсь измучить вас до полусмерти, и от вас жду того же. Даарио резко выдохнул и пересадил ее к себе на колени, крепко прижал к себе и проник языком между ее гостеприимно распахнутых губ. Она толкнула его на землю, и он охнул, почувствовав спиной камешки и колючую пыльную траву. – Как же я скучаю по Миэрину! По твоей постели, по твоей огромной, мягкой, прекрасной постели!.. Снова целуя его, Дейнерис рассмеялась. – Что? – возмущенно пробормотал он прямо ей в губы, – Я же не ради себя! Здесь, моя королева, мы не можем уложить тебя на твою королевскую спинку, мы не можем поставить тебя на твои королевские коленочки, чтобы ты раздвинула для нас ножки... – Королевские? – Не смейтесь надо мной, ваше величество. Я умираю от ревности, с ума схожу от желания... С его вечной ухмылкой Даарио сжал ее пальцы вокруг неопровержимого доказательства своих слов. Джорах сел и отвернулся. Дейнерис выдохнула и схватила его за руку: – Нет! Останься и смотри! Не отворачивайся, смотри мне прямо в глаза! – Сейчас, ваше величество. Вскоре Джорах опустился рядом с ними на колени и расстелил на траве попону, а потом еще одну сверху. Даарио простонал: – Вот это называется мудрый советник! Умоляю, ваше величество, не прогоняйте его больше, – и перекатился так, чтобы уложить Дейнерис на это скромное ложе, так непохожее на ее обычные простыни и подушки, но такое желанное. Она едва смогла дождаться, пока он сбросит одежду. С блаженным вздохом она закинула ножку ему на плечо. Даарио медлил, любуясь голодным взглядом ее сияющих глаз и влажным блеском приоткрытых губ, дразня ее легкими прикосновениями у самого входа. И только когда она жарко прошептала «Хватит игр!», он, наконец, взял ее и принялся двигаться, медленно погружаясь до самого дна и то и дело поворачивая голову, чтобы прижаться губами к ее колену. Подаваясь навстречу его движениям, таким томительным, таким неторопливым, она закусила губу и позвала: – Джорах! Иди поближе. Поцелуй меня... Джорах прилег рядом с ними и, гладя волосы Дейнерис, накрыл ее губы своими. Нажав кончиками пальцев на ее подбородок, он заставил ее совершенно открыться ему, и с радостью она подчинилась, отдаваясь им обоим. Даарио прошелся губами по ее щеке до правого уха и снова прошептал: – Ее величество такая шалунья... А Джорах точно так же, поцелуй за поцелуем, добрался до левого и прибавил: – ...И совершенство. И она выдохнула: – Люблю! А они не спрашивали, кого именно, им было все равно, и так и ласкали ее по очереди чуть ли не до рассвета. ...Дрогон широко распахнул глаза, склонил голову набок и прислушался. Он как будто услышал крик своей матери, но это не был крик боли или горя, совсем, совсем наоборот. А, похоже, его мать и те двое занялись этим странным человеческим ритуалом, которого он так до сих пор и не мог понять. Он иногда видел его издали, но обычно им занимались двое, та, что могла давать молоко, и тот, что не мог, но часто носил с собой какую-нибудь острую металлическую штуку. Дрогон отвернулся и положил голову на лапы. Его мать, залитая лунным светом, смотрела на этих двоих почти как на него, когда протягивала к нему руку, чтобы приласкать. Он стал вспоминать, как увидел ее впервые в жизни. Она выглядела печальной и потерянной, но так нежно прижимала к себе его самого и его братьев, она была такая красивая и теплая, и молоко ее было таким вкусным, и на ней не было этих человеческих тряпок, совсем как сейчас. Это все было так непонятно. Молока у нее больше не было, и эти двое были уже не младенцы, так что же они все-таки делали? Человеки... Дрогон глубоко вздохнул и повторил про себя новое слово, которое она использовала, когда говорила об этих двоих. Это было простое слово, а в том языке, на котором они говорили между собой, вроде бы, и того короче. «Люблю». Люди все возились и возились, и Дрогон слышал, как они говорили. Он не понимал ничего, кроме «люблю». Не спали к этому времени уже только двое: его мать и тот, светлоголовый, что постарше. Дрогон задумался. Может, все-таки, стоит отнести ее обратно к этой вонючей куче камней, кишащей людьми, раз она их так любит? Если понадобится, он всегда успеет вернуться. Значит, решено.