Я иду догонять

— Ты умрешь, Ванда. — Я уже умерла. Что осталось после крика боли, после падения на колени, после смерти брата? Сила Хаоса вытекала из нее, кровью, страхом, местью, сила сметала всех вокруг. Вот только вся ее сила не смогла бы вернуть Пьетро. Алая магия обвивала пальцы, готовая плетью ударить любого, кто подойдет ближе. Магия защищала тело Ведьмы, но не могла вернуть душу. Говорят, у близнецов она одна на двоих. Она шла вперед, и падали враги, рушились любые преграды на пути. За ней оставался след из выжженной земли, осколков стекла, искореженного метала. Если бы сердце могло лопнуть от боли, разбиться в прямом смысле — оставался бы и след из крови. Ванда шла искать брата. В далеком-далеком детстве было солнце, запах травы, смех. Его смех… Дети носились наперегонки, и Пьетро, конечно же, всегда прибегал первым к финишу. Он шлепает ее ладонью по спине, Ванде снова водить. Смех. Счастье. Почему так мало она помнит из тех беззаботных дней? Жизнь до падения бомбы на их дом способна уместиться в двухминутный клип, в яркий и абсолютно устаревший. Почему смерть брата она не сможет забыть никогда? Если не думать, не чувствовать, нечем ведь, все мертво внутри — становится проще. Всего лишь очередная игра, всего лишь Пьетро в очередной раз пришел первым, а ей догонять. Закрыть глаза — и солнце ласково целует веки. Заткни уши — услышишь голос и смех, привет с другого света. Иди за ним, иди, не думай ни о чем. Это все, что тебе осталось. Ванда идет за братом, а Хаос, истекающий ягодным соком отмечает ее путь. Как будто в этом есть смысл. Как будто птицы не склюют хлебные крошки. Как будто есть куда вернуться. Как будто есть кому вернуться. Силы покидают Ведьму и она падает, не дойдя даже до трупа Пьетро. Она не может кричать, не может плакать. Только скулить надрывно, не умолкая ни на секунду. Для нее проходит вечность, вечность, из которой нет выхода. На деле — через десять минут Ванду находит Клинт. В какой из прошлых жизней он сидел рядом с ней, успокаивал, как родную. «Ничего-ничего… Если хочешь, брат придет за тобой». Она не слышит того, что Бартон говорит сейчас, не помнит других слов. — Мне страшно. Пожалуйста, скажите, Пьетро… пусть заберет меня, — тихо повторяет и повторяет Ванда. У Клинта сердце разрывается, когда он выносит ее на руках из умирающей страны. Стеклянные глаза безучастно глядят в небо, девушка, наконец, перестает звать брата… правда Мститель вовсе не уверен, что это хороший признак. Он держит ее за руку всю дорогу, черные ногти то и дело впиваются в запястье — как потом жене объяснять глубокие лунки, избороздившие кожу? — зато Клинт не дает Ванде калечить саму себя. А она пытается и пытается, так и не выходя из почти коматозного состояния. Словно ее душа осталась там, в руинах, и тело пыталось ее догнать. Один раз во время полета Ведьма закричала, вскинула ладони, и все пассажиры Геликарриера начали извиваться от боли и страха, кто-то рухнул на пол, кто-то кинулся на соседа… И только Соколиный Глаз сохранял спокойствие. Ванда долго билась в его объятиях, всхлипывая, отказываясь слушать успокаивающий шепот. Но в итоге сдалась, обмякла и уткнулась Клинту в плечо. Никто из них не смог бы сказать точно: в тот ли момент начались их странные, пропитанные насквозь виной и отчаянием отношения? Или все же позже, несколько месяцев спустя, когда Ванда постучалась в его дверь… Откуда она узнала этот адрес? Откуда узнала, что жены и детей не будет? Ведьма — единственное логичное объяснение. Она встала на пороге, не торопясь делать шаг внутрь — Когда-то ты сказал: «Войдешь в эту дверь — и ты Мститель». Кем я стану, если войду в э т у дверь, Клинт? Теперь Ванда не носила красного, только черное. Что можно было сказать ей, разбитой, девочке, которая повзрослела слишком рано? Она не смогла спасти брата, он не смог прогнать ее тогда. Теперь их прочно связывала вина. Не было правильного и достойного ответа на вопрос Ванды, поэтому она просто вошла, не дождавшись его. Они оба не смогли бы сказать, кем стали друг другу. Она — элементом Хаоса в его жизни, самой главной тайной. Он — вероятно, последней тонкой нитью, что еще связывала ее с миром. Какая к черту пара, если девушка годилась Бартону в дочери, если у него была любимая жена и дети… Какая к черту пара, если они ни разу не целовались? Они бы, наверное, и не спали, если б Ванда не проявила инициативу, а Клинт не сломался под ее нечеловеческим упорством. Тонкие фарфоровые запястья, которые, казалось, могли треснуть от любого усилия; мягкие волосы, путающиеся, темные; гладкая кожа, всегда чуть более прохладная, чем у нормального человека; чувство странного колдовского опьянения каждый раз. Клинт знал, как она стонет во время секса. Знал, на каком ударе сбивается ее сердце, знал, что Ванда не ходит по врачам. Он знал, чем она пахнет, какова на вкус (кроме губ) … На самом деле, он не знал о ней практически ничего. Под чужими взглядами они ничем не выдавали себя. Не смотрели друг на друга, не прикасались, практически не общались. Кажется, все Мстители были убеждены, что Максимофф и Бартон не ладят, и старались не поднимать эту тему. В общем-то Клинт и Ванда вместе вообще существовали в какой-то отдельной вселенной. Все, что там происходило между ними там, там и оставалось. Однажды их все же отправили вдвоем на задание, может, решили, что совместная работа «примирит» самых нелюдимых из Мстителей… Что ж, Ведьма и лучник оказались неплохими напарниками. Клинт навсегда запомнил зрелище: он отчаянно пускает во врагов стрелу за стрелой, лишь бы Максимофф не задело — а она хохочет, танцует в языках своей магии, кричит ему, противнику и целому миру «Я не боюсь смерти!» Как ни странно, они выжили в тот раз, даже справились с поставленной задачей. Небо распростерло над Клинтом и Вандой свои темные крылья, давая краткую передышку, кусочек их личной вселенной. Бартон снова держал ее за руку, как в тот раз, в самом начале, как много раз после. Давал Ведьме успокоиться, унять силу, бушующую внутри. Она стала гораздо могущественней после сражения с Альтроном, но и останавливаться было теперь труднее. Великая Алая Ведьма. Единственная в своем роде, одна из самых опасных мутантов в мире. Тонкие черты лица, темные глаза, которые видели его насквозь. Прикоснуться легонько к длинным пальцам, унизанным кольцами. Стереть с щек брызнувшие от перенапряжения слезы. — Не делай этого, — она слабо мотает головой. — Чего именно? — Не люби меня. Не надо. Клинт до сих пор не был уверен: можно ли назвать то, что их связывало — любовью? Тем не менее, следующий вопрос сам сорвался с губ. — Почему, Ванда? — они лежат так близко, что Бартон чувствует горько-сладкий аромат Ведьмы: так пахнут ядовитые цветы, распускающиеся раз в году, но не люди. — Потому что тебе есть кого любить. И мне… мне тоже. Ни разу они не говорили о Пьетро с дня его смерти. Стыдно сказать, Бартон почти не помнил лица того, кто спас ему жизнь… Мальчик-ртуть, непостоянный, раздражающий. Наверное, он был похож на Ванду… Наверное, и она была когда-то другой, просто девчонкой, на голову которой свалилась невероятная сила. — И поэтому ты заживо себя хоронишь? Во имя любви. Искры Хаоса заплясали в зрачках Ведьмы, заставив Клинта отстраниться. — Ты не понимаешь… — прошептала она. — Смерть ничего не меняет. Она ушла, объятая алым заревом, снова один на один со своим горем. Конечно, тогда никто не мог и предположить, что Ванда не просто покинет команду Мстителей, а станет их самым опасным противником за всю историю… Конечно, Соколиный Глаз тогда не мог представить, что будет стрелять в девушку, которую когда-то спасал. Не мог представить, как будет стоять на коленях возле ее холодеющего тела. Ведьма снова в красном, крови почти не видно, только запах ночных цветов становится все сильнее, от него кружится голова и кажется, что все это просто затянувшийся сон. — Эй, я же не боюсь смерти, помнишь? — говорит она и легонько сжимает руку лучника. Клинт и не мог представить, что смерть сделает ее лицо счастливей, чем при жизни. Ванда улыбается чему-то, что слышит она одна. Ванда идет догонять брата.