Неискупимый грех

Нет, это не то, чего она желала. Рядом с изломанным телом Кэссиди на коленях сидела Нерисса. Ее грудь вздымалась от тяжелого, шумного дыхания, а растрепавшиеся черные волосы падали на лицо, искаженное гримасой отчаяния. Кэссиди же улыбалась. Ее и без того большие круглые глаза были широко раскрыты, а уголки губ слегка приподняты. Она могла бы выглядеть безмятежно недоумевающей, если бы не неестественно изогнутые руки и красные пятна по веснушчатой коже. Без сомнения, девушка была мертва. Нерисса лохматила черные волосы дрожащими пальцами. Ее взгляд, расфокусированный и испуганный, был устремлен в одну точку. В глазах было пугающе сухо, а в мыслях царил страшный беспорядок. Мысли менялись настолько быстро, что девушка не могла сосредоточиться ни на чем. Глубокий вдох. Ей было страшно. Она убила ее. Она своими руками поймала ее на вершине горы, зная, что отсюда она точно не убежит. Она своим голосом кричала на нее, просила, умоляла, требовала. Она своими пальцами схватила ее за плечи, своими ногами подалась вперед и своими глазами видела, как девушка оступилась и полетела вниз. Глубокий вдох. Могла ли она ей помочь? Нерисса покачала головой, еще крепче вцепившись тонкими пальцами в растрепанные волосы. Было ли это правдой? Или она лишь пытается обелить сама себя в своих глазах? На этот вопрос Нерисса не знала ответа. Она знала только то, что страх, сковывающий, удушающий страх, хорошо знакомый ей с самого детства, опутал ее, не позволив сделать ни шага. В тот момент она могла только стоять и смотреть. Стоять и смотреть на то, как падает вниз ее подруга. Глубокий вдох. Подруга ли? Для Кэссиди все были друзьями, если не убеждали ее в обратном. Нерисса всегда помнила об этом, а потому держала дистанцию. Она прекрасно понимала, как все обстоит на самом деле и не нуждалась в жалости от кого-то, вроде Кэссиди. Нерисса не хотела, чтобы такие люди снисходительно брали ее под крыло. Кэссиди была всеобщей любимицей. Кэссиди была слишком идеальной, чтобы искренне стремиться быть другом кого-то, вроде Нериссы. Глубокий, судорожный вдох. Нерисса ощутила комок, подступающий к горлу. Слезы, жгучие и болезненные, заставляли девушку часто моргать. Другие не простят ее. Никогда не простят. Кэссиди была сердцем и душой их маленькой компании. Она всегда улыбалась, всегда была готова прийти на помощь. Она любила мир, а мир любил ее. Нерисса никогда не чувствовала себя частью этого мира. Она ненавидела Кэссиди. Ей претила ее приветливая улыбка, ее тошнило от ее всеобъемлющей доброты, ее выворачивало от ее таланта нравиться людям. Нерисса, такая нерешительная и необщительная Нерисса, была всего этого лишена. И потому клокочущая ярость поднималась в ней к самому горлу всякий раз, когда рядом была эта вечно счастливая девушка. Сейчас Нериссе оставалось признать лишь одну вещь, которую она уже давно хорошо знала. Это была просто зависть. Болезненная, нервозная зависть, перемешанная со страхом, который и заставлял ее всякий раз отвергать знаки дружбы Кэссиди. Нерисса злилась не на нее. Нерисса злилась сама на себя. И лишь по той простой причине, что в глубине души была бы счастлива стать ее другом. Глубокий, шумный всхлип. Плечи Нериссы дрожали. Ее отчаяние было подобно штромящему морю, волнами сбивающему девушку с ног. Сейчас она с небывалой ясностью поняла, что потеряла. Нерисса попыталась подняться на ноги, но головокружение и подступившая к горлу тошнота повалили ее на землю. Ночную тишину прерывало только судорожное движение девушки. Кэссиди, бледная и окровавленная, безмятежно отражала остекленевшими глазами затянутое тучами небо. Нерисса, бледная, обескровленная, не моргая смотрела на профиль подруги, не зная, кто из них более мертв. Нерисса почти робко коснулась кончиками пальцев покрытой веснушками щеки Кэссиди. Сейчас это была только лишь оболочка. Опустошенная, выпотрошенная той самой девушкой, которая, затаив дыхание, касалась ее лица. По правде говоря, Кэссиди не была красавицей - большой нос, глаза словно бы навыкате. Но Нерисса, тихо всхлипывая, думала о том, что в мире не было никого красивее той, кого она убила. Красота Кэссиди была не в точеном изяществе черт лица, не в плавных изгибах фигуры. Красивой ее делало нечто гораздо более глубокое. Ее сердце словно бы источало свет. Красота Кэссиди была в ее широкой и искренней улыбке, в широко распахнутых озерах глаз, в материнской доброте, с которой она опускала руку на плечо друга. Кэссиди источала сияние, которое никого не загоняло в тень, которое могло растопить лед в любом. Даже в Нериссе. О, теперь, задыхаясь от своей невыразимой боли, девушка понимала, как восхищалась своей подругой. Она вспоминала, как расцветало в ней что-то, когда Кэссиди игриво обнимала ее со спины, или устало опускала голову ей на плечи. Она вспомнила все свои невольные улыбки, вызванные этой необыкновенной девушкой; она не могла подавить их, как бы ни пыталась. И ярче всего она вспомнила чувство необычайного покоя и уюта, которое испытывала всякий раз, когда позволяла себе не ненавидеть подругу. Нерисса сжалась, будто бы в холодную ночь под одеялом, кусая в кровь губы и непрестанно плача. Тяжелыми, словно бы налившимися свинцом пальцами, она повернула лицо Кэссиди к себе. В невидящих глазах мертвеца не было ни капли упрека, но они все равно заставили Нериссу подскочить с земли и, запрокинув голову, кричать, срывая горло, реветь, словно раненный зверь, плакать, плакать, плакать! Она колотила руками по земле, по своим коленям, раздирала ногтями кожу, кашляла и все не могла успокоиться, все не могла унять монстра, которого натравила сама на себя. И, быть может, прошла всего пара минут, а, может, и полчаса, час, день или целая вечность, но в какой-то момент Нерисса остановилась. Горло саднило, руки дрожали пуще прежнего, а перед глазами стояла белесая пелена слез. Медленно, словно боясь собственных движений, она смахнула влагу с ресниц, безжалостно растирая опухшие, раскрасневшиеся веки. Ей казалось, словно чем больше боли она себе причинит, тем большую часть своей необъятной вины она искупит. Нерисса обессиленно опустила руки. Она поймала себя на том, что рассматривает лицо Кэссиди, ее отчетливо проступившие на обескровленной коже веснушки, ее бледные губы, ее большой нос и распахнутые глаза. Даже сейчас, лишенная своего жизненного света, девушка казалась Нериссе безмерно красивой. Пожалуй, самой красивой из всех, кого стражница когда-либо видела. Они несли бремя гораздо большей ответственности, чем их ровесники. У них мало на что оставалось время и они должны были стать друг другу самыми близкими людьми. Ведь у них почти не оставалось возможности искать себе друзей или ходить по свиданиям. Вероятно, Оракул планировал, что все обернется как-то так. И это было жестоко, ведь Нерисса хорошо знала о том, как Кэссиди мечтает о большой, счастливой семье. Ее одинокий, пустой дом, где не было никого, кроме стареющей вдовы-матери в вечном трауре по мужу и большого пушистого пса, хорошо отпечатался в сознании Нериссы. Возрождая в памяти его безжизненные комнаты и тусклые окна, Нерисса понимала, почему Кэссиди так тянется к людям. И, тем более, почему для нее так важно стать любящей женой и ответственной матерью. Нерисса смотрела на свои руки так, словно бы видела их впервые. Она, такая маленькая и испуганная, никогда не могла представить, что эти самые пальцы сбросят в пропасть чьи-то надежды и мечты, чью-то судьбу. Осознание содеянного волнами накатывало на нее, заставляя теряться в собственных мыслях и эмоциях. Но сейчас было еще хуже. Она вдруг поняла, что погубила лучшего человека из всех, кого знала. Это был ее величайший грех. Это было проклятие, которое останется с ней до конца жизни. Но было то немногое, что она могла сделать для Кэссиди. Ее судьба, трагически оборванная, никогда не продолжит свое движение. У нее никогда не будет ни мужа, ни семьи. Это вина Нериссы, и это не исправить. Но одна единственная вещь, которую она может, нет, хочет сделать. Первый поцелуй. Первый, посмертный и последний. Это было просто касание сухих губ. Однако, волна дрожи пробежала по всему телу Нериссы. В другой момент собственные чувства привели бы ее в смятение. Если бы Кэссиди не была мертва, Нерисса бы предпочла не думать об этом слишком много, позволив бы этому чувству быть просто дружеской привязанностью. Но не теперь, когда она уже совершила неискупимый грех. Сделав так, что хуже уже быть не может, Нерисса могла не бояться совершать другие ужасные вещи. Целовать мертвую девушку, или же, подняв ее тело на руки, отправиться туда, где от нее ожидают покаяния. Но она не собиралась раскаиваться. Да, она всегда знала, что никогда не была хорошим человеком. Сгнившая заживо в зависти, тоске и одиночестве, Нерисса полагала, что подобный финал был ужасен, но закономерен. Кто-то вроде нее не мог бы все исправить. Но был другой. Тот, кто заставил Кэссиди сблизиться с кем-то, вроде Нериссы. Тот, кто не сменит своего тошнотворного спокойствия даже когда узнает, что новая хранительница Сердца Кондракара убита. Тот, кого заботит лишь что-то эфемерное и неподвластное сознанию шестнадцатилетней школьницы. Тот, кто быстро найдет им обеим замену, Нерисса не сомневалась в этом. Они - просто инструменты. Девочки, которые и не просили о чем-то подобном. Ни одна из них не заслужила этого, а та, кто лежала на руках Нериссы - особенно. Сколько же фальши крылось за спокойствием и умиротворением стен Крепости! Сколько же гнили было в ее седовласых мудрецах! Думая об этом, Нерисса почти готова была многое себе простить. Ее гниль, ее грехи были человеческими. Она была ужасным, но человеком. Оракул и те, кто окружали его, уже не были ни людьми, ни кем-то, кто способен был бы испытывать схожие чувства. Даже если они заботились об общем благе, даже если их намерения были чисты, Нерисса никогда не простит им их безразличие. Она разрушит Кондракар. Она убьет Оракула. Она отомстит, чего бы это ни стоило. А после уйдет в небытие.