Аромат леса

      Хочется кричать. Срывать голос, кашлять, задыхаться. Кричать так, чтобы на глазах выступили слёзы. Хочется биться в истерике. Ломать мебель, вышибать двери, и при этом не чувствовать боли. Хочется рвать волосы, сжимать кулаки до красных отметин на ладонях, даже кусаться.       Всё хочется, а жить не хочется.       Соло не успел, всего на долю секунды не успел, и этот мельчайший кусочек времени разделил жизнь на «до» и «после».       Чертово задание. Чертова военная база. Чертово время.       Он не успел помочь Илье.       Не успел, замешкался, растерялся и получил такой итог — объятое пламенем здание и последний, горький взор хрустально-голубых глаз. Была бы у него хотя бы секунда, ещё одна чертова секунда, и сейчас Наполеон не сидел бы один в коридоре отеля. Возможно, он и сам бы сгорел, спасая коллегу, но это уж куда лучше, чем находиться в объятиях гложущего горя, вот так медленно охватывающего и накрывающего, подобно цунами.       Всего секунда — и фигура русского тонет в языках пламени.       Жмурься-не жмурься, а эта последняя сцена так и стоит перед глазами, убивая нервы.       Окрик Габи, что-то вроде: «Ты ему уже не поможешь!», резкий удар в плечо. Девушка пытается таким образом привлечь внимание Наполеона, машет руками перед его лицом, но Соло не видит ничего, кроме объятого пламенем здания. Жгучие, вишнево-красные языки вздымаются ввысь. Трещит стекло. Вонь гари, плавленого пластика и…       Соло часто дышит, стараясь выгнать запах из легких. Тщетно. Кажется, будто он впитался в каждую клеточку тела, каждый миллиметр одежды, просочился под кожу и теперь медленно убивает сознание. Хочется смыть с себя чужую и свою кровь, эту отвратительную вонь и сажу. Но возможно ли смыть вину?       Наполеон резко поднимается, в глазах темнеет.       Из-за дурацкой ошибки, краткой заминки он потерял друга. Нет, не друга. Мужчина прекрасно осознает, что Илья стал для него гораздо большим, в сотни тысяч раз большим, чем просто другом. Когда он это понял? Пожалуй, тогда, когда узнал о личной трагедии Курякина. Тот взгляд — напуганный, обессиленный, наполненный непередаваемым отчаянием, отпечатался в памяти навечно. Неужели он запомнит Илью таким — потерянным, разбитым, сломленным?       Слух ещё не до конца восстановился после взрыва, и все звуки раздаются словно с задержкой. В другое время Соло был бы рад такой мимолетной слабости, надеясь хоть пару часов отдохнуть от бешеного буйства звуков жизни, но сейчас звон в ушах только усиливает голос Ильи, странными урывками всплывающий в памяти. Какие-то шутки на ломанном английском, непонятные слова из родного языка Курякина и одно слово, которое навсегда изменит смысл.       «Беги»       Единственное, что успел крикнуть Илья, перед тем как утонуть в пламени.       Единственное, что Наполеон теперь никогда не захочет услышать.       Соло грубо толкает дверь сначала рукой, затем плечом. Не поддается. Четкий удар ногой по ручке, и номер открыт. Плевать на ключи, плевать на замки, плевать на штрафы за испорченную собственность отеля. Сейчас это не играет никакой роли.       Наполеон заходит, оставляя после себя следы сажи.       В номере запах Ильи. Едва уловимый, почти невесомый. Свежий. Илья всегда пах лесом. Густым, непроходимым, ароматным лесом с исполинскими деревьями, сплетающими свои ветви в сети, шумными кронами и шершавой корой.       Теперь же лес сгорел.       На стуле висит потрепанная замшевая куртка Курякина, и Соло, с трудом переставляя ноги, приближается к резному антикварному предмету мебели. Мыслей нет, есть желание. Есть одно всепоглощающее желание, подчиняющее себе разум и заставляющее слепо повиноваться прихоти. Руки всё ещё немного дрожат, кое-где запеклась кровь, смешанная с сажей и потом. Хочется пить.       Соло несмело протягивает руку, словно опасаясь, что хозяин куртки сейчас прикрикнет на него, попросит не трогать его вещи без разрешения.       Больше не прикрикнет. Больше не попросит.       Замша приятно касается обожженных пальцев, и Наполеон осторожно поглаживает мягкую ткань, будто боится, что такое последнее напоминание об Илье растает, подобно миражу. Кое-где куртка затерлась, особенно на манжетах, а собачка заметно потрепана. Курякин всегда теребит небольшую металлическую палочку, когда начинает волноваться. Начинал.       Соло сжимает в руках заветную вещь, оставляя следы от копоти. Плевать. Илья уже больше не будет ругаться.       Ноги подкашиваются. Подкашиваются из-за дикого напряжения, адской усталости и, наконец, просто сжирающих всё внутри боли и вины. Не успел помочь.       Соло медленно опускается на пол, пачкая все вокруг сажей. Плевать. На молочной спинке дивана остаются чёрные разводы, похожие на грязь на снежном покрове. Например, где-нибудь в Сибири.       Наполеон больше не может сдерживаться. Прижимает куртку к лицу и вдыхает аромат. В одно мгновение мужчина переносится на опушку леса, и из-за сумасшедшей симфонии запахов кружится голова. Почему Курякин так пах? Ель, лиственница, дуб… Соло не силен в видах деревьев, но это и не важно. Терпкий, вяжущий аромат оплетает легкие, горечью садится на языке и смешивается с отвратительным запахом гари. Наверно, так пахнут леса во время пожаров. Неужели так пах и Илья в последнее мгновение?       Соло жмурится, старается прогнать вновь всплывшую сцену, но безрезультатно.       Илья тонет в ласковых языках пламени, и нет никакой возможности ему помочь.       — Прости, пожалуйста, прости, — еле слышно шепчет Наполеон, покачиваясь и прижимая к себе куртку напарника. Ошибка. Не напарника. Гораздо большего, важного и, теперь, как понял мужчина, незаменимого человека.       Хвойному аромату удается вытеснить горячий запах гари, и Соло на несколько секунд чувствует себя свободным.       Несколько секунд.       Будь у него эти секунды тогда, час назад, на операции, он бы не сидел сейчас, прижавшись к дивану и вдыхая родной аромат. Возможно, он бы и дышал этим важным запахом, но точно уж его источала бы не куртка, а…       Перед глазами всё мутнеет.       Подорванное подсознание дает о себе знать, вырывая мужчину из реальности. Нельзя. Нельзя сейчас отключаться, ибо адские видения прошедшей миссии окончательно подорвут и так сломанную психику.       – Наполеон? — сиплый голос, словно сквозь дымовую завесу раздается в комнате, но даже такой тихий оклик больно бьет по слуху. Кажется, начались галлюцинации, а иначе как ещё объяснишь голоса в пустом номере?       Соло ещё больше прижимается к дивану, обнимая куртку. Его начинает бить крупная дрожь. Руки холодеют.       Несколько месяцев назад он нашел Илью в таком же подорванном состоянии, сломленным смертью матери. Тогда он помог ему, оказал поддержку, и сам не заметил, как между ними зародилась какая-то неестественная связь, из-за разрыва которой Наполеона сейчас одолевает страшная, немая истерика. Нет ничего хуже, когда человек, которому от безысходности хочется крушить всё на своем пути, выть и даже плакать, обессиленно сидит в углу, содрогаясь от сильных волн безмолвного срыва. Тогда Наполеону было кому помочь и от кого ждать поддержки.       Теперь нет ни первого, ни второго.       — Наполеон? — голос становится четче, значит, галлюцинации усиливаются. Наверно, угарный газ делает свое дело. Кружится голова.       Надо отдышаться.       Соло часто и глубоко дышит, буквально поглощая лесной аромат, чувствуя, как он плотной, свежей сетью оплетает легкие.       Скрип пола.       Отчетливый скрип пола, который точно не может показаться в горячем бреду. Мужчина отнимает куртку от лица, поднимает голову, прислушивается. Тишина. Всё-таки примерещилось.       Вновь скрип.       Быть такого не может.       Наполеон настороженно поднимается, всё ещё сжимая куртку. Он не может сейчас оставить такое важное напоминание об Илье. Хоть что-то же он не должен бросать на произвол судьбы.       Делает пару шагов, оглядывается, замирает.       Дверь номера распахнута, весь пол в отвратительных разводах и пятнах, на стенах следы рук. Когда это он успел так наследить?       – Наполеон, — твердый голос раздается в третий раз, и Соло готов поклясться, что это не галлюцинации.       Поклясться — готов, а обернуться – нет. Боится не увидеть то, что так сладко и искушающе подсовывает воображение, играясь с подорванным сознанием. Боится вновь разочароваться.       Оборачивается.       Илья стоит, оперевшись рукой о стену, тяжело дышит. Весь в копоти, как и Соло, на плече сильный ожог, от которого непременно останется шрам. Руки привычно в царапинах, кое-где блестят осколки стекла. Губа рассечена, кровь сочится, собирается на подбородке, как слеза, тогда, несколько месяцев назад.       Соло не верит своим глазам, пораженно глядит на… Видение? Или реального человека? Есть только один вариант выяснить. И плевать, если ему все кажется, и он врежется в стену. Переживет.       Пара нетвердых шагов, немигающий взгляд, несколько сантиметров до разгадки.       Куртка падает на пол, когда Наполеон обнимает Илью.       Не стена. Не мерещится. Правда.       Золотистые волосы кое-где опалились, слиплись из-за крови, испачканы сажей, но все так же переливаются, стоит лучам солнца коснуться их.       Закат.       — Как ты..? — Соло не знает, как правильно задать вопрос, теряется. «Выжил?», «Пережил пожар?», «Спасся?»       — Там был люк, — сиплым, точно прокуренным голосом начинает Курякин, а затем кашляет. Угарный газ дает о себе знать.       Соло не отрываясь смотрит на Илью, боясь моргнуть. Боясь вновь потерять. Наполеон всё ещё не верит, что тот, кого он видел охваченного пламенем, сейчас стоит перед ним, хрипло дыша. Стоит обязательно расспросить обо всем. Узнать всё до мельчайших подробностей, но позже.       Ультрамариновые глаза из-за испачканной копотью кожи сияют ещё сильнее, и они отчего-то похожи на маленькие льдинки. Но свет от них далеко не холодный.       — Уэйверли обещал предупредить тебя, что мне придется немного задержаться на базе, — севшим голосом произносит Курякин, так и не отстранившись от Соло. Он знает, он всё знает. И испытывает то же самое. — Разве он не…       — Замолчи, — твердо произносит Наполеон, всё ещё не веря в правдоподобность происходящего. Мужчина боится, что любое слово, любое движение может разрушить это видение, издевательски подсунутое подорванным сознанием. Боится потерять все враз. Опять.       Стоит проверить реальность вновь. Целует.       Аккуратно, чувствуя солоноватую кровь, сочащуюся из разбитой губы Ильи, и горький привкус сажи.       Курякину больно, он морщится, но не спешит прерываться, словно дает понять Соло, что всё это правда, что он жив, что все обошлось.       Губу нещадно щиплет, ожог на плече горит адским пламенем, хочется пить.       Пахнет ёлкой и гарью.       Только на этот раз лес не сгорел.