Грешники

      Сколько он себя помнил, Ято всегда был одинок.       Без дома, друзей и товарищей, понимающих людей, богов или элементарных духов. Вышагивающий по земле в гордом одиночестве, ведь всякий сэкки вскоре покидал его, ссылаясь на то, что он, Ябоку, — мерзкий тип, пьяница, лентяй и просто шут! Его манеры, улыбка, озорной взгляд глубоких ясных глаз — всё это отторгало, приводило в ужас, и стоило увидеть бездомного бога на горизонте, как любой, даже малознакомый ему дух разбегался по разным углам, прячась и кидая в сторону попрошайки слова оскорблений.       Он привык к ним, поэтому уже было даже как-то всё равно. Ято продолжал и дальше улыбаться, выполняя самые нелепые желания за жалкие пять йен.       — Ты доверяешь мне? — вопрос, заставивший собеседника умолкнуть.       — Да, — звучит неуверенный ответ.       Сколько он себя помнил, Ято всегда был одинок.       Блуждающий по полупустым улочкам, невидимый для простых смертных, он мог ходить так и дышать. Ему нравилось наблюдать за людьми, их нелепостью и радостью, испытывая вместе с ними те самые чувства, что бог, вроде бы, уже давно успел позабыть. Незаметно помогая, приходя на помощь тем, кто нуждается в этом, и мечтая о счастливом будущем. Ведь когда-нибудь и ему протянут руку, чтобы давно потерянный Ято смог вновь научиться жить и радоваться той бесконечности, слишком медленно протекающей меж пальцев.       Он привык высчитывать каждый день, надеясь, что кто-нибудь увидит его настоящего. Ведь он хороший! Почему никто не может понять того, что он на самом деле неплохой?       — А могу ли я доверять тебе?       — Нет, — голос его был твёрд и решителен.       Сколько он себя помнил, Ято всегда, абсолютно всегда был одинок.       Но одиночество его покинуло, когда в жизнь ворвался человек, с глазами цвета спелого боярышника.       Их команда не представляла из себя чего-то значимого: она была нелепа, три неумехи и простых ребёнка, проживающих в разных мирах, но стремящихся к своей цели. Ябоку был единственным, кто мог помочь обоим, и единственным, кто знал, как можно помочь. Или хотя бы надеялся на то, что знал.        Давая слепые надежды, бездомный бог гнил и разлагался, проминаясь под тяжестью. Грехи — то, что преследовало его изо дня в день. Невыносимая боль, пронзающая всё тело, заставляющая кривиться и кричать, моля о том, чтобы всё это прекратилось. Но никто и никогда не слушал его: не хотел слушать. Используемый, он мог лишь немо шептать о принятой боли, зная, что даже через громкий крик не будет услышан.       Но громкий крик был и не нужен — шепот его в тишине разносился громом, способным расколоть кокон неприступности и показать товарищам тот, настоящий мир; ту, настоящую реальность.       — Неужели я так плох? — и грустная улыбка касается тонких губ.       — Ты не плохой. Просто идиот. Идиот, за которым я следую.       Даже теперь, когда всё было забыто, когда все трудности и неудачи покинули их, оставляя после себя мир, спокойствие и глупые задания, за которые они получали пять йен, Ято всё ещё чувствовал мелкое покалывание в области шеи и выпирающих позвонков. И возвращались они всегда, стоило взгляду наткнуться на яркие, горящие детским огнём недовольства, глаза.       Стоило ладони растрепать густые волосы цвета взросшей пшеницы, провести самыми кончиками пальцев по по-детски пухлым щекам и заслышать недовольный, смущённый лепет от низкого мальчугана. Он называл его идиотом и ужасным, как и все остальные. Обвинял в пьянстве, бездельничестве и бесполезности, как каждое знакомое и незнакомое Ябоку существо. Но только он один не отворачивался, а продолжал стоять рядом, терпеть так сильно «раздражающую» его улыбку и яркий взгляд, в котором мальчишка был готов тонуть раз за разом.       Его дорогой сэкки, сверкая намокшими от слёз глазами, кусал опухшие губы и тихо шептал слова проклятий и недовольств, скрывая за ними свои настоящие эмоции, чувства, которые из глупой гордости не мог показать своему богу. Даже спустя много лет он оставался всё тем же глупым и наивным ребёнком, капризничая, ноя и пытаясь поучить взрослого, который, в итоге, всегда сам пытался научить и показать все прекрасные аспекты так надоевшей ему жизни. Только вот никто из них не знал, что всё могло зайти так далеко.       И боль во всём теле разносилась страшной волной, когда влажные от пота ладони проходили по оголённым бокам. Когда очерчивали худую грудь и пересчитывали рёбра, а небольшие клыки Ябоку впивались в и без того искусанное плечо. Каждое движение, действие, тихий шепот — всё это разносилось страшной болью по конечностям и позвоночнику, заставляя сжимать зубы, кривиться и шипеть. Но не останавливаться: Ято мог перетерпеть всё, лишь бы в ярких глазах не виднелось того упрёка и осуждения, а с губ, говорящих одни только гадости, слетали сладостные стоны и его собственное имя.       В их руках была бесконечность, но они хватались за жалкие мгновения, когда, сбросив маски, могли предстать перед друг другом настоящими. Касаясь пальцами кожи, прижимаясь к чужому телу плотнее и горячо дыша в самую шею, кусая её, кусая губы, кровоточащие от потревоженных обветренных ран. И не было в тот момент ничего: лишь колыхающийся боярышник и бесконечные просторы глубокого моря.       Они жили вечность. И эту вечность он посвятил своему оружию; своему богу.       — Ты жалеешь о том, что всё так получилось?       — А жалеешь ли ты?       Сколько он себя помнил, Ято всегда был одинок.       И теперь это одиночество разделилось на двоих.