Любовь по правилам и без.

…молнии вспарывают тяжелое брюхо неба белыми лезвиями, оставляя причудливые тонкие шрамы. Небо покорно истекает кровью, роняя на землю крупные тяжелые капли. Дождь шел весь день – весь проклятый день, проведенный на очередной проклятой охоте, - и к ночи зарядил с новой силой, гремя по крыше Импалы, заглушая извечных «Цеппелинов» и возбужденные голоса отца и Дина. Сэм бездумно смотрит, как вода рисует призрачные картины на заднем стекле. Машину мягко качает на поворотах – так уверенно и ровно водит только отец, Дин бы черта-с-два удержался, чтобы не добавить драйва любимому припеву, пустив Импалу юзом по черной ленте мокрого шоссе. Дину всегда мало драйва. Даже в надсадных гитарных запилах давно забытых рок-идолов, даже в безумной погоне за очередной тварью, даже в отдаче обреза, пятнающей плечо лиловыми разводами кровоподтеков, в бесконечной дороге и одинаковых стылых мотелях… Дину всегда хочется еще. Сэм вздыхает в два приема, как умеют только слишком быстро растущие подростки и старики-сердечники, и возится под тяжелой отцовской курткой, укладывая поудобнее непослушное тело. Гребанные ноги теперь все время кажутся чужими, наспех оттяпанными у какого-то здоровенного бедолаги и зачем-то приделанными к нему, Сэмми Винчестеру, - и насрать, что в его семейном бизнесе юношеская неуклюжесть скорее смертельный изъян, чем милая примета взросления. Отец и Дин наконец умолкли, и теперь в салоне слышится только дождь, у которого на бэк-вокале «Канзас» да мерный шелест шин по асфальту. Да еще висит безмолвное напряжение, густое, как чернила ночи за стеклами Импалы, - это бродит по венам недавняя Охота, не отпуская, не давая по-настоящему расслабиться… Сэм отстраненно пожимает плечами и проваливается в тяжелое удушливое забытье, вдыхая запахи кожи, пороха и виски, которыми пропитана папина куртка – не замечая, как жадно ищет среди них еще один. Тот, что нужен ему всегда. Запах детства, машинного масла, дешевого кофе и лимонного мыла. Запах Дина. -…просыпайся, Сэмми, ну же… Черт, ну что за наказание! Да, сэр. Сейчас… я его лучше так достану, тихонечко… его сейчас и пушкой не разбудишь. Сэму не слышно, что отвечает отец – голоса доносятся издалека, плывут, путаются, согревшееся под кожанкой тело пылает жаром и плавится, и он разрешает себе не просыпаться, остаться еще ненадолго в этом уютном сонном ребячестве… будто ему снова четыре, а не четырнадцать. Дышит во сне тяжело и ровно, не помогая Дину вытаскивать свое обмякшее тело с заднего сиденья, не позволяя себе проснуться, впитывая, вспоминая и запоминая ощущения, всем сердцем зная – больше так никогда не будет. И сейчас-то не понятно, с чего вдруг не страдающий излишней сентиментальностью Дин решил тащить его из машины в номер на руках, как ребенка… Но тот тащит, чертыхаясь задушенным шепотом. Холодная твердая ладонь неловко соскальзывает в жар под задравшейся Сэмовой футболкой, принося странное облегчение и сбивая дыхание… Дин ничего не замечает. Неловко выпрямляется с ним на руках, перехватывает надежнее и плотнее, подставив жесткое предплечье под запрокинутую лохматую голову. Где-то далеко, словно в другой галактике, хлопает дверь Импалы, отцовский голос тонет в рокоте мотора и исчезает, оставляя их в этой дождливой реальности на двоих у мотеля. Сэм спит, доверчиво подставляя горящее лицо редким прохладным каплям, нелепой и такой нужной ношей повиснув на руках брата, и ему снится, что Дин смотрит на него темным нечитаемым взглядом, смешно и беспомощно приоткрыв рот… и еле выдерживает под вытертой джинсовкой глухие удары сердца. И Сэм слышит их во сне – и его собственное сердце неожиданно сильно толкается в ребра, устав притворяться спящим, и Дин не может не почувствовать этот удар своей ладонью, но почему-то не спешит разоблачать лгунишку. Вывеска над мотелем раскрашивает ночь алыми и синими всполохами, которые скрывают проступивший горячечный румянец на лице Сэма и которые ложатся причудливыми тенями на лицо Дина – меняя что-то неуловимое в рисунке ранних морщинок у глаз. Сэм спит изо всех сил, мучительно пытаясь продлить все непонятное, что происходит сейчас, за тяжестью расслабленного тела скрывая стремительно разрастающееся в груди солнце – сверхновую, на которую нельзя смотреть открытыми глазами. Где-то над ним – Дин, Сэм не знает, как близко, не знает, куда тот смотрит, не знает, почему они все еще здесь, не знает, зачем это Дину и зачем – ему самому. Он знает только, что незамедлительно сдохнет, когда и если все закончится. Но солнцу в его груди еще не время умирать – и Дин шагает к дверям мотеля, не дрогнув тисками рук. Сэм слышит глухой треск картонной двери, выбитой выверенным до скупости тычком тяжелого ботинка, и влажный ночной воздух сменяется пыльным теплом комнаты. Сэм уже не чувствует рук Дина, не чувствует собственного тела, ему кажется – он плывет, парит в темноте и безмолвии этого мгновения. В обступившей их оглушительной тишине номера становится слышно, как сорвано дышит Дин – они сознают это одновременно, и это осознание бьет по нервам той запредельной откровенностью, после которой тайн уже не бывает. Загнанное дыхание Дина срывает маски, не оставляя шансов этой ночи притвориться нормальной. Но мальчики-Винчестеры все еще цепляются за видимости, которыми они пришиты ко всем правилам этого мира. Сэмми чувствует, как Дин опускает его на кровать, тихонько, словно и впрямь боится разбудить, - и неосознанно платит той же монетой притворства, сладко потягиваясь во сне всем телом. Так, что мятая футболка съезжает вверх, открывая сразу столько, чтобы Дину хватило снова задохнуться: не по возрасту высокие арки реберных дуг, тонкую кожу впалого живота с трогательно торчащим малышачьим пупком, острые бедренные косточки, - взрослые, блядские, ослепительно белые от напряжения. Нити рвутся. На изнанке мира, где мальчикам-Винчестерам самое место, правил нет. Дин пахнет детством Сэма – машинным маслом, дешевым кофе и лимонным мылом… а еще, совсем немного, – гарью первого в их жизни пожара, в котором это детство сгорело, - и дождем. Сэм стонет всем своим нутром и открывает глаза за один миг до касания, чтобы увидеть, как расширяются от неожиданности зрачки глаз брата, пожирая светлую зелень радужки… и заканчивает начатое движение за него, не позволяя передумать, вминаясь всем лицом в лицо Дина. Рецепторы воют, зашкаливая, не успевая переварить столько новых ощущений сразу – кожа к коже, сталкиваясь лбами, носами, губами… Дин. Дин-Дин-Дин. Весь. Близко. Тяжело. Страшно. Правильно. Так, как хотелось давно… всегда. Дин задыхается, замирает под этим натиском, чувствуя, как раскручивается, распускается в животе тяжелый узел, свитый из ужаса, вины и никому теперь не важных правил. Дин уступает не Сэмми и не себе – только тому чувству, что живет у него под ключицей, сколько он себя помнит. Дин дуреет от этого внезапного «можно» после целой жизни, скроенной из сплошных «нельзя» и «надо». И Дин смеется, отстраняясь от этого вихря неумелых, горячечных поцелуев, которыми Сэм лихорадочно покрывает все его лицо, и шею, и даже мокрый ежик русых волос. Дин смеется. И Сэм все понимает правильно. Сэм ведь не чужой – ему не нужно гадать по шагам, чтобы знать, что Дин возвращается из бара, выпив лишнего, и теперь старается ступать нарочито твердо, чтоб не заметил отец. Ему не нужно спрашивать, как прошла охота или чего Дин хочет на завтрак. Не нужно слов, чтобы знать, почему Дин смеется. Сэм трогает губы брата подушечками пальцев, чувствуя, как на них щекотно затихают вибрации. Сэм смотрит на Дина своими странными глазами, похожими на продолговатые ивовые листья, и крупно сглатывает, чувствуя, как по телу растекается тягучая, ноющая сладость. Сэм не знает, какие силы превосходящих его существ ломают спину его гордыне, заставляя выгибаться дугой, подаваясь навстречу Дину. Дину не нужно знать. Дин тянет вверх сбившуюся ткань футболки, доставая брата из ставшего ненужным тряпичного кокона, и прижимается щекой к голой груди, слушая, как частит и заходится бестолковым боем сердце Сэмми. И вдруг оглаживает горячие, нежные, вздымающиеся бока сильным и слитным движением жестких ладоней, отчего Сэм вскидывается, как жеребенок, мотая лохматой головой, и протяжно выстанывает в темноту: -Ди-и-ин… Этого хватает, чтобы спустить курок. Дина встряхивает острое, жгучее осознание того, что это его брат, его мелкий, его Сэмми так низко и откровенно стонет под ним, бесстыдно и совершенно невинно трется об него всем телом, вжимается, вливается, становится на место недостающим кусочком паззла… У Дина встает так, словно вся кровь в одно мгновение хлынула в пах горячей волной, и он невольно сжимает себя сквозь джинсу, и сам стонет, по-девчоночьи кусая и кривя губы. Теперь ведет Сэм – ему не нужно быть опытным, не нужно быть взрослым, чтобы знать, как надо. Достаточно быть Дину братом. И он стягивает с Дина панцирь куртки, и фланелевую обертку рубашки, и, жадно трогая раскаленную кожу своими щенячьми, толстыми в запястьях, лапами, по наитию тянется к пряжке ремня… Дин замирает над ним на вытянутых руках, как будто только что отжался и забыл, что делать дальше. Глаза прикрыты по-кошачьи, наполовину, веснушки чернеют игольчатой пыльцой на выбеленных желанием скулах. Дин тихонечко дрожит, словно вибрирует всем телом, и Сэм задыхается, понимая, что это – из-за него. Для него. И выдергивает наконец тяжелый ремень из шлевок, и расстегивает болты, и обжигает пальцы горячим, нежным, твердым… У Дина подламываются руки, и он падает, выучкой тела уходя в перекат, переворачивая, укладывая Сэмми на себя. И тот садится ему на бедра, и снова лезет в ширинку, неумело обхватывая болезненно пульсирующий член, и принимается медленно дрочить, неловко выворачивая запястье. - Дин… можно я,да?.. Я так хочу, чтоб тебе… тебя, - Сэм не слышит, что говорит, облизывая потрескавшиеся от жара губы, и наклоняется, вжимаясь ими Дину в рот, тыкается языком в гладкую изнанку, сглатывая свою слюну напополам с Диновой, словно пьет их общий вкус, их близость. И Дин помогает, толкаясь навстречу своим языком, оглаживая, вылизывая изнутри губы, щеки, небо, проезжаясь по зубам, и пьет Сэма так же жадно и ненасытно, окончательно дурея от этой неправильной правильности происходящего. Сэма колотит крупной дрожью, сотрясающей все тело. Руки выкручивает сладкой ломкой, он едва справляется с ними, чтобы стянуть, приподнявшись, джинсы Дина вместе с трусами куда-то к лодыжкам – дальше тот в два счета управляется сам, помогая себе ступнями. Сэм не знает, как раздеться самому, не вставая с кровати – но Дин хмыкает ему в губы, и ныряет пальцами в зазор между поясом широких штанов и горячей плоскостью живота, и дальше, под резинку боксеров, трогая там, царапая вечными заусенцами шелковистую кожицу головки… Сэм выгинается в пояснице, запрокидывая голову так, что Дину снизу видно только молочный излом шеи и широкую линию подбородка. - Сейчас, малыш… Сэм-ми… потерпи, сейчас, - голос Дина сел, рассохся, потрескался от сжигающего желания, и с каждым словом из груди рвется клокочущий, похабный звук, от которого у Сэма течет мучительный стояк. Дин стягивает с него чертовы штаны, по-обезьяньи помогая себе ногами, и с облегченным стоном притягивает к себе горячее, голое тело – кожа к коже, плечи, руки, животы… Мальчики-Винчестеры жадно вжимаются друг в друга всем телом, сплетаются ногами, шарят ладонями, узнавая, познавая друг друга, лаская, требуя большего. Сэмми уже отпустил себя окончательно, бессознательно толкается скользким членом в бедро Дина, проезжаясь по животу, и по закатившимся зрачкам в прорезях глаз Дин видит, что тот на грани. Но Дину всегда мало. И он сталкивает Сэма с себя, заваливая его на спину, и рывком укладывает себя сверху… и стонет от невыносимого возбуждения, когда упирается оголившейся головкой прямо под тяжелые горячие яйца. У Сэма будто выбивает из легких весь воздух ударом поддых, он ошалело мотает головой, жалобно приоткрыв рот, и упирается руками в изголовье кровати – так, словно хочет подтянуться. Дин втягивает острый запах мальчишеского пота и дуреет, словно кто-то переключает его сознание в положение «офф». Дин быстро наклоняется и лижет крошечный темный сосок, и утыкается носом в подмышку Сэма, не в силах удержать новый жадный вдох, целуя, прихватывая зубами тонкие, жесткие волоски. Сэмми задыхается от этой бесстыжей ласки, и вскидывает бедра, открываясь так приглашающее и откровенно, что Дин едва не кончает, удерживаясь на грани оргазма только предвкушением большего. И тянет вверх, укладывая себе на плечи длинные ноги с крупными чашечками коленок… оба замирают, невольно фиксируя этот момент – натянутый, как струна, Дин, с ноющим, истекающим смазкой членом, и раскрытый для него Сэм – весь как на ладони… От вывернутых в распятье рук до взмокшей темной ложбинки между разведенных, выставленных кверху ягодиц. Дина трясет от этой покорности, от этого животного, нутряного желания давать, отдаваться, которое так явственно читается в позе Сэмми, в его закрытых глазах, в прикушенной губе, в том, как расслабленно и доверчиво лежат на плечах Дина эти длиннющие ноги… Дин смотрит, впитывая, запоминая каждую мелочь – но когда взгляд упирается в темную сморщенную дырочку, покрытую редкими тонкими волосками, мысли выметает огненной лавой, поднимающейся из паха. Дин забирает в горсть поджавшиеся яйца Сэма, перекатывая в ладони тяжелый кожаный мешочек, и соскальзывает ниже, проезжаясь жесткими пальцами по чувствительному бугорку, добираясь наконец до сжатого входа, задыхаясь от неконтролируемого желания обладать, взять, всунуть внутрь прямо сейчас – и от сладкого понимания, что можно. Сэмми дрожит под ним и сорвано дышит, его налитый темной кровью член почти лежит на втянутом от напряжения животе, пачкая тягучей смазкой россыпь крупных родинок, похожую на созвездие Скорпиона – и это, без сомнения, самое красивое, что Дин Винчестер видел за свою недолгую жизнь. Дин гладит сомкнутые мышцы, скользит пальцами так нежно, как никто бы не поверил, что он способен – словно разглаживает крошечные складочки и морщинки, чувствуя, как подается, как расслабляется под этими ласками Сэм… -Сэ-эм… можно мне, да?.. так хочу туда, к тебе... в тебя, - голос срывается, фальшивит от захлестывающего возбуждения, и Сэмми вместо ответа только выше подкидывает разведенные бедра, и палец Дина неожиданно легко проваливается в горячее-гладкое-тесное… -…ам-м-м… м-м-мамочки-и, - Сэм скулит, ничего уже не соображая, и подается навстречу, насаживаясь вздернутой задницей на Динов палец до самого кольца из стали, подаренного тому отцом. У Дина цветная метель под веками и кипящее олово по венам. Дин не может больше терпеть и ждать. Он не знает, как надо – Дин Винчестер не из тех, кто интересуется мужским трахом в целом и его техническими подробностями в частности. Просто это – Сэмми. Это его Сэмми сейчас ерзает на его пальце, вертит маленькой раскрытой задницей, требуя большего, выгибаясь от возбуждения до хруста в позвонках, запрокидывая шею, хрипя только это свое вечное: -Дин-Дин-Ди-и-ин… Дин тычется скользкой головкой в собственный палец, засунутый в Сэма до упора, соскальзывает и пробует снова, обжигая чувствительную дырку касанием. -Дин-Дин-Дин… Дин всовывает внутрь кончик члена, одновременно вытягивая палец, и сразу въезжает почти до основания, мокро шлепая яйцами по заднице Сэма. - Сэ-э-эм-ми… блять… О,Боже… да-а… Сэм открывает свои невозможные, русалочьи глаза и тянет невнятной скороговоркой: -Дин-давай-же-ну-пожалуйста,д-да… Ди-ин… я так хочу... всегда-хотел-чтобы-т-ы-ы… меня, - и от этого тайного, высказанного наконец вслух, сбывшегося, кончает чертовым фейерверком, заливая молочной спермой весь живот и грудь. Дин тянется чуть назад, чувствуя, как сжимается вокруг него тесная пульсирующая дырка, не отпуская, и опять толкается вперед, вбиваясь до упора в потрясенном: -Да-а-а! Сэ-эм-ми… мой! - и кончает тоже. И обессилено рушится сверху, смешивая их пот и сперму между животами, связывая, склеивая их этими, новыми узами. Изнанка мира мальчиков-Винчестеров пахнет дождем, пылью и сексом. Они оба знают, что именно так пахнет любовь.