Почти семья

Живем вместе чуть больше полугода. Достаточно, чтобы ко многому – почти ко всему – привыкнуть. Достаточно, чтобы ее сын иногда по ошибке называл меня папой. Его мягко поправляют – не папа, а дядя Коля, папы нет. Оно и правильно – лучше пускай будет один папа, которого нет один раз и на совсем, чем много пап, каждый из которых, исчезая, делает так же плохо, как тот, первый. Она переживает, что ребенок будет не готов к тому, что я исчезну из его жизни. Взяла с меня слово, что, если я соберусь съехать, то предупрежу минимум за две недели, чтобы она успела сына подготовить. Я переживаю, что сам буду не готов вот так просто от них съехать, даже когда приму окончательное решение. Для нас обоих не существует формы отношений, последующей тому, что у нас сейчас есть. Хотя сейчас особо ничего и нет. Ее истерики, мои депрессии, наши споры до хрипа, до лихорадки, до рассвета – с чувством глубокого удовлетворения собой и друг другом. Спокойствие родителей, которое, сколько бы мы не отрицали это, для нас обоих важно и стоит того, чтобы очень много ради него перетерпеть. Двойная финансовая нестабильность, которая неведомым для моего отвлеченного от реальности ума образом обращается в твердый и достаточный семейный бюджет. Иллюзия того, что больше не одинок – только иллюзия, но насколько же лучше с ней, чем без нее. Вот, что есть. Этого недостаточно, это никого не делает счастливыми, за исключением, возможно, ребенка. И все-таки к такой жизни привыкаешь быстро, цепляешься за единственного человека, с которым можешь быть собой и хочешь быть собой, даже несмотря на то, что взамен приходится смиряться с тем, какой он есть. У нас нет любви, но у нас одни страхи на двоих, одни навязчивые идеи, общий фанатизм. И этого, как оказалось, достаточно, чтобы быть вместе. И все-таки некоторое подобие настоящей близости я чувствую, только когда она поздним вечером, уже уложив ребенка, сидит на кухне в кресле, пьет чай и вдруг тихо и серьезно просит: «Николай, давай поговорим о Боге». Говорим, иногда до утра. Она слушает, отвечает, понимает, чувствует, но никогда не молится, не ходит в церковь. Для нее религия – упражнение для ума, как математические задачи. Где-то в глубине души такая темная, не христианская, обида на нее. Ничего, и к этому привык. Совместный быт налажен на отлично – она помешана на чистоте, а я умею сносно готовить, вопрос денег состоит только в том, что их всегда недостаточно, но никогда – кто больше заработал и кто кому сколько должен. Ребенок почти полностью на ней, специально держит меня на расстоянии, все-таки я – чужой дядя, хотя и живу с ними в одной квартире. Любимое времяпрепровождение – смотреть мистическо-детективные триллеры, громко советоваться друг с другом через стенку во время литературных позывов или делить Иосифа Виссарионовича Сталина, ну и, конечно, поспорить на тему национальной политики – это святое. Остальное время, если остается, обычно тратится на мой отдых от людей и мира и ее воспитательные сеансы с ребенком, которые я называю политинформациями. Самое хорошее в наших отношениях – это неизвестность. Я действительно не знаю, чем и как они закончатся и закончатся ли вообще. Иногда, не часто, как правило, в глубокой депрессии, я тихонько мечтаю о том, чтобы она перестала поправлять сына, когда он называет меня папой. Возможно, единственное, что мы с ней можем сделать хорошего, сделать вместе – это создать семью. Не знаю. Просто иногда так кажется.