Держи мою руку крепче

Идти с повреждённой ногой было мучительно больно. Кровь просачивалась даже сквозь крепко замотанную тряпку, а пот заливал глаза. Сердце же бешено стучалось, как будто желало сломать пару ребёр и вырваться наружу под холодный, проливной дождь – остыть от своего стремительного бега. Румпельштильцхен несколько раз падал, но вновь поднимался. С сомкнутой до скрежета зубов челюстью, с нечеловеческим рыком, вырывающимся из груди, но поднимался. Он никак не мог остановиться сейчас. Когда цель его путешествия уже была так близка. - Мила! – два коротких, шумных выдоха и снова, - Мила! Мгновение – и мужчина уже имел возможность схватиться за деревянную ручку. Потянуть её на себя, отворяя дверь, и медленно зайти внутрь. - Румпель… Молодая не лишённая привлекательности женщина стояла с младенцем на руках рядом с камином, чьё тепло так нравилось малышу. - Мила… Несомненно, он был рад снова её увидеть. Он любил её, лелеял, был рядом… Ровно до того момента, как его призвали на войну. И вот он снова дома. С ней. И с сыном. Искалеченный, но живой. - Как назвала? - Бейлфайр. - Сильное имя! Неудачный взмах рукой, и снова падение. Снова искры перед глазами, и снова перехватывает дыхание. - Румпель, ты сам это сделал? Сам изувечил ногу, чтобы вернуться домой? Её голос прозвучал очень тихо, но он услышал. Услышал и в немом укоре поднял на неё глаза. - Румпель, ты сам?! Ей непременно нужно было добиться ответа. Нужно было узнать правду. - Да. Я сам. Но, Мила! - мужчина неловко перебрался на близстоящий стул и продолжил, - Я сделал это, чтобы вернуться к тебе… И к Белфайеру. - Румпель… Ты… - она всё не могла решиться задать ему э т о т вопрос, но слова слишком сильно жгли язык, чтобы молчать, - Румпель, ты струсил? Мужчина ожидал чего угодно, но не этого. Она знала – прекрасно знала! – как ему ненавистно это оскорбление, какое отвращение он испытывает по отношению к нему. Она могла задать вопрос по-другому, но не сделала этого. Она фактически назвала его т р у с о м. - Мила… Как ты можешь так говорить? Я не такой, как мой отец. Вот он-то -настоящий трус. Он бросил меня. Я же вернулся, чтобы всегда быть рядом с сыном. Я никогда не оставлю его одного. Я не позволю ему повторить мою участь, - он говорит слишком быстро, не совсем внятно, так, что женщине приходится напрягаться, прислушиваясь к нему, - Я сбежал из лагеря, отчётливо понимая, кем меня будут считать, как ко мне будут относиться. Я знаю. Знаю. Слухи до сюда доходят быстро. Уже, наверное, все знают об этом происшествии. Все… все презирают меня. Я знал, что так будет, Мила, - на мгновение он замолкает, чтобы перевести дух и поудобнее устроиться, аккуратно поддерживая ноющую ногу, - Я предвидел всё это, но всё равно сбежал. На свой страх и риск. Знаешь… Ведь меня могли бы и убить. Как дезертира. Забить до смерти. Всё обошлось, правда, но… Помнишь того мальчишку, что живёт с отцом на краю деревни? – мужчина не смотрит на жену, опустив глаза в пол и позволяя длинным волосам скрыть лицо, - Сегодня он бросил в меня камень. Со злостью, с остервенением. Но я не удивился этому. Я ожидал такой приём. Женщина всхлипывает, а маленький мальчик на её руках, проснувшись, начинает ворочаться, ощущая присутствие нового для себя человека. - Такое существование намного хуже смерти в бою… Неужели, и ты будешь видеть во мне труса, Мила? Он боится поднять на неё взгляд. Он боится увидеть в её глазах ту же ненависть, что заметил у того мальчишки. Он боится того, что и она от него отвернётся. - Румпель, - её голос дрожит, стремясь справиться с душащими рыданиями, - Нет, Румпель. Я не буду. Она опускается рядом с ним на колени, осторожно вкладывая в его руки их ребёнка. - И Бей тоже. Наш мальчик не будет видеть в тебе труса. Я уверена в этом. Огонь в камине постепенно затухал. Но небольшое жилище всё никак не погружалось во тьму. Оно просто сменило способ освещения. Два сердца, к которым недавно присоединилось и третье, горели ярче любых огней.