Оттенки огня

      Эйегон зло скомкал письмо, а потом со всей силы ударил по столу, зарычав. Из-за двери мгновенно возник Герольд Дейн в новеньком белом плаще, с этой своей извечной усмешкой. Рукоять фамильного меча (по слухам выкраденного) вырастала из-за его плеча. Эйегон раздражённо махнул ему рукой, мол, всё в порядке, хотя ни черта в порядке не было. Оставшись вновь один, запустил пальцы в волосы, пытаясь взять себя в руки. Он знал, что так и будет, с самого начала знал.       Доран Мартелл писал о запасах продовольствия, которые мог предоставить, о военных планах, о железнорождённых, грабящих береговые поселения… и о Мирцелле. «Рад был узнать о том, что Вы милостиво обошлись с леди Мирцеллой Баратеон. Это говорит о Вас, как о великом короле. Она чудесная девушка, и успела полюбиться всем в Дорне. Разумеется, было бы неразумно оставлять её незамужней, ведь её происхождение может сделать её инструментом против Вашей власти. Мой сын Тристан был помолвлен с леди Мирцеллой и всё так же готов назвать её женой. Корабль «Чаровница» прибудет в столицу через полторы недели, и вы сумеете обговорить детали лично…»       Через полторы недели… Эйегон успел возненавидеть кузена заочно. И что ему не сиделось в своём Дорне? Хорош же жених: отпустил свою невесту на возможную гибель, а теперь требовал её обратно. Зачем, Боги, зачем Мартеллам понадобилась Мирцелла? И Эйегон не мог отказать Дорану второй раз, не сейчас, когда трон ещё так шаток, и малейшая оплошность могла стоить завоёванной власти. Таргариен и без того предпочёл Арианне Сансу Старк, которая могла принести ему Север, Речные земли и Долину, где правил при регенте её малолетний кузен Роберт. Старк была идеальной кандидатурой на роль его королевы, и он уже пообещал, что женится на ней, как только она прибудет в столицу из Долины, а лорда Бейлиша введёт в Малый Совет, и не мог нарушить слово. Что он за король, если меняет свои решения по два раза на дню? Коннингтон остался не очень доволен кандидатурой невесты: «Она северянка!», но вынужден был признать, что от такого союза не отказываются. Не сейчас, когда железнорождённые грабили всё западное и южное побережья, вплоть до Солёного Берега, на Севере и в Речных землях шла война, Ланнистеры ослабели, но не сдались, а где-то в Просторе пряталась беременная по слухам Маргери Тирелл.       Эйегон знал свой долг. Он был рождён, чтобы стать королём, а корона — это обязательства. Но…       Его сердце не подчинялось ему, как когда-то и отцу, не желало слушать доводы разума, слишком своевольное и пылкое. Оно признавало лишь одну Мирцеллу, лишь в её присутствии успокаивалось, переставало тревожно ворочаться в груди. Возможно, лучшим решением было бы держаться от девушки на расстоянии, не признаваться ни в чём и носить маску равнодушия. Но Эйегон поддался. И какая-то его часть довольно твердила, что поцелуи Мирцеллы стоили любой платы. Вот только стоили ли?       А как же она сама? Что Эйегон мог ей предложить: место любовницы, позор и слухи? Бастарда в чреве? В Дорне ей будет лучше. Мирцелла рассказывала о Копье и Водных Садах с явной любовью, и когда упоминала Тристана, её голос не оставался равнодушным. Но проклятье, как он мог просто взять и отдать кузену Мирцеллу?! Внутри всё восставало, пускай головой Эйегон и понимал, что так будет лучше.

***

      Мирцелла сидела на своей любимой скамейке, плела венок из поздних астр. Эйегон оставил сира Герольда у липы, а сам прошёл дальше. Сердце в груди отяжелело, и его биение было мучительным. Короли не принадлежали сами себе, а эгоизм — грех, так учили Семеро. И Эйегон обязан был стать хорошим королём, слишком много надежд в него вложено, и их нельзя так просто отринуть. Он дитя великой династии, и у него есть долг.       Мирцелла обернулась и мягко улыбнулась:       — Ваша Милость.       Сколько раз Эйегон видел лишь настороженность и неприязнь, когда приходил в этот сад, к этой скамье. Сколько раз садился рядом, не смея прикоснуться к чудесному видению. Сколько раз клялся себе бросить это гиблое дело и заняться чем-то полезным. Сколько раз мечтал о том, что ему ответят взаимностью. И теперь, когда победа была у него в руках, вынужден был отступать. Во истину судьба коварна!       — Миледи… Через полторы недели в столицу прибудет Тристан Мартелл.       Что толку оттягивать неизбежное? Эйегон опёрся руками на спинку скамейки, вперил невидящий взгляд в заросли лаванды.       — Вот как… — задумчиво протянула Мирцелла.       — Он хочет просить вашей руки.       Слова дались с трудом. Он искал на лице любимой признаки радости или отвращения и не находил. Как ни прекрасны были его учителя, вбить в голову искусство чтения собеседника они Таргариену не сумели. Пауза затягивалась, становясь всё более мучительной.       — Вы ничего не ответите?       — Моя судьба — ответственность короны. Кажется, так вы сказали.       От тона Мирцеллы тянуло вежливым холодом, и Эйегон ощутил досаду. Но чего он ждал? Что Мирцелла бросится ему на шею и скажет, что любит лишь его и никуда не поедет? Да, именно на это он и надеялся, стоило признать.       Мирцелла отвернулась, и он мог видеть лишь её прекрасный профиль. Желание развернуть её к себе было невыносимым, но вместо этого он сказал:       — Вы говорили, что Тристан никогда не обижал вас, что вы нашли общий язык. Он хорошая пара, и в Дорне вас любят.       — Настолько сильно, что выслали в столицу по первому требованию.       Она попыталась встать, однако Эйегон положил ей руку на плечо, не позволяя. Он слышал в голосе горечь и укор себе.       — Я не отказываюсь ни от одного слова, что произнёс раньше, — прошептал он, не в силах запретить своей руке скользнуть ближе к шее, туда, где кожа не пряталась за тканью. Выбившийся из причёски локон щекотал палец, и справиться с соблазном выпустить пахнущие малиной волосы из плена жемчужной сетки было непросто. — Но мне нечего вам предложить. Я связан обязательствами.       — Они не помешали вам меня целовать.       — И я сожалею…       Эйегон закрыл на мгновение глаза, пытаясь справится с этой очевидной ложью. Если он о чём и сожалел, то точно не о тех украденных поцелуях.       Мирцелла повернулась к нему всем телом, глядя снизу вверх. Она хмурила брови, недовольно блестела глазами, а Эйегон думал, что никогда ещё не видел ни в ком такой поразительной красоты. Его рука так естественно скользнула с её плеча к подбородку, не давая отстранится, и Эйегон поймал губами готовые сорваться резкие (заслуженные) слова.       Не стоило более себе лгать: у него не было совершенно никаких шансов стать хорошим королём. Эйегон знал одно: Мирцелла его, и пускай кто попробует забрать у Дракона то, что ему принадлежало!