Синие реки

Он задрожал, почувствовав тёплое прикосновение пальцев Ягами Лайта к своему гладкому телу. Сколько может продолжаться это унижение? Он не знал, а от неведения, от этой адской пытки неосведомленности, которой любит мучить его Лайт, ему становилось только хуже. Он вещь Ягами Лайта, его паркер, его орудие, которое каждый день этот любящий справедливость школьник берёт в руку и начинает делать это. Заставляет его делать это с ней. Тетрадь уже беспомощно лежала перед паркером, раскрыв свои чистые девственные страницы. Она шелестела листочками, в ужасе устремив свой бумажный взор к потолку. Тетрадь не смотрела на паркер, а он старался не смотреть на неё, зная, что в следующую секунду сделает Ягами Лайт. — Приступим. — Улыбаясь, любовно прошептал юноша, поднося острый кончик паркера к листку. О, да. Кто говорил, что паркеру не нравилась эта сладкая пытка? Он любил тетрадь, хотел её, в то время как она оставалась неприступной благородной девицей в кожаной обложке. Её чистые листы жаждали его грубой тёмно-синей росписи, он чувствовал это, он хотел оставить на ней свой гладкий след, хотел, впиться в чистый листочек своим остриём, немного задержаться и идти вдоль, царапая девственное тело. Его возбуждение было слишком сильным. Не сдержавшись, паркер громко простонал, ощутив под собой тёплую бумагу, в то время как тетрадь в ужасе прошелестела что-то невнятное. Но для грубого человеческого уха это было лишь мягким и негромким скрежещущим звуком стержня о листок. — Я стану богом Нового Мира. Лайт заулыбался, продолжая своими длинными пальцами сжимать холодное тело бьющегося в экстазе паркера. Ручке очень нравилось лицезреть то, как некогда невинная и неприступная тетрадь превращается с помощью пары лёгких движений в развратную грязную суку. О, да, это вызывало даже больше возбуждения, чем сам процесс. Она неровно стонала, шелестя страницами, чернила текли по его стержню, наполняя собой каждый чистый листик, каждую его часть. Паркер больше не мог выдержать нескончаемого экстаза, его затрясло от наслаждения так сильно, что с него слетел колпачок и с негромким стуком упал на пол, заставив Ягами вздрогнуть. — Что такое? — Лайт перевёл взгляд на пол, потянувшись рукой за колпачком. — Кажется, я немного увлёкся и взмахнул рукой слишком сильно. Нужно быть аккуратнее. Да. Тешь себя этим, чёртов мучитель. Дрожа всем телом, паркер прижался к тёплым и чуть шершавым листочкам, которые уже испещрили синие реки его длинного тонкого стержня. Но этого было мало. Чернила кипели в его пластиковом теле, желая как можно скорее выплеснуться и избавить хозяина от этой муки страсти. — Вот так, — Ягами надел колпачок на ручку, как следует надавив на паркер, чтобы опять не потерять его. — Продолжим? Кто там ещё жаждет справедливости? Справедливость. Кто бы мог подумать, что нести её будет настолько приятно? Испуганная тетрадь вжалась в дерево стола, похотливо раздвинув свои разлинованные листочки. Осталось только приблизиться, коснуться острым стержнем, почувствовать бумажную плоть и как следует наполнить её собой. Каждую строку, каждый миллиметр. Чернила полились бесконечным тонким потоком, вырисовывая ровным почерком Лайта странные буквы, имена. Мучитель держал паркер твёрдой рукой, а тот изнывал от наслаждения, от сильных пальцев, от самого яркого в своей жизни оргазма. Но, запас чернил в нём кончился. И, покарябав пустым стержнем по куску ненужной бумаги, Ягами раздражённо фыркнул, выбросив в урну истраченный паркер. Его безответная любовь была недолгой, однако, он умирал со сладкой мукой в своём пластиковом сердце. Летя в урну, он бросил последний взгляд на свою возлюбленную, которая тоже смотрела на него, а её горькие слёзы создавали те области на листках, на которых не пишет ни одна ручка. Громкий шелест мусорного пакета наполнил собой тишину комнаты. И среди всех убийств Ягами Лайта это было самым жестоким.