Короткое письмо о смерти, войне и любви

      Если ты найдешь это письмо при разборе моих вещей, то я, скорее всего, мертва.       Уже со времени нашего плена в Малфой-мэноре мне ясно, что в этой войне я вряд ли останусь в живых. Я никогда не сказала бы такие слова вслух. Это было бы, несомненно, не очень хорошо. Но я думаю, ты тоже знаешь, как на самом деле ничтожны наши шансы. Особенно ты это знаешь.       Кстати, „мои вещи“. Сохрани, что сможешь. Хотя тебе будет мало толку от тряпок. Но тебе определенно придет на ум кто-нибудь, кто может в них нуждаться. Есть много тех, кто потерял все при нападениях.       И, пожалуйста, не будь сентиментальным, когда станешь раздавать мои пожитки. Это всего лишь вещи. И тебе не нужен мой свитер, чтобы помнить меня.       Но не по этой причине я на самом деле оставляю тебе письмо.       Однажды я прочитала где-то, что есть время для войны и есть время для любви. Автор, чье имя я сейчас не вспомню, хотел, наверное, сказать, что любовь и война несовместимы. Я теперь думаю так же, как и он. Хотя возможно, что я просто трушу.       Во всяком случае, я никогда не осмеливалась сказать тебе то, что мне уже давно следовало сказать. И писать об этом сейчас я тоже не буду, поскольку это, на мой взгляд, было бы как-то нелепо. Как фраза из одной из тех книг, про которые я никогда не сознаюсь, что я их читала. Должно быть, ты уже сам обо всем догадался.       Скорби по мне. Это нормально. Только не слишком долго. Жизнь продолжается. Она всегда как-то продолжается. И без меня тоже. Мне это уже давно понятно. Знаешь, было больно, когда я это осознала. Но с другой стороны, мне стало легче.       Живи дальше. Найди подходящую женщину. Заведи детей с волосами, которые невозможно причесать, и следи за тем, чтобы они всегда были достойными людьми.       Завтра нам снова предстоит одна из этих операций, которых я боюсь. Иногда я спрашиваю себя, боишься ли ты? Думаешь ли ты тоже о том, что можешь умереть? Или, может, ты боишься, что умру я?       Мы не говорим на такие темы.       Я не знаю, хорошо ли это. Но, с другой стороны, вести такой разговор — значит ходить по минному полю. Можно сказать и сделать то, после чего уже не оставить все как прежде.       Поцелуй это поцелуй это поцелуй, как могла бы написать мисс Стайн.* После него нельзя предложить: „Давай останемся просто друзьями“. Хотя попробовать, конечно, можно. Но я не думаю, что это на самом деле сработало бы.       Гермиона       PS. Я люблю жизнь. Ты даже не представляешь, как. И погибнуть было бы непростительной ошибкой. Сейчас я реву. Хорошо, что ты этого не видишь.       Тебе можно видеть меня плачущей, когда мне больно или я в ярости. Но не тогда, когда я расклеилась. Не сейчас.       Гарри выронил письмо. Еще пять минут назад в его мире царил полный порядок. Волдеморт был мертв, и он все лето жил вместе с лучшими друзьями Роном и Гермионой в доме на площади Гриммо. Жизнь была пока еще не прекрасной, но великолепно несложной.       А потом из пустого чемодана Гермионы выпало это письмо.       У него шла кругом голова. Кому она написала его? По сути, речь могла идти только о нем или о Роне. И когда она его написала? После Малфой-Мэнора, только это и понятно.       Дверь открылась, и в проеме показалась голова Гермионы:        — Гарри, что ты вообще делаешь и почему не отвечаешь, когда Рон тебя зовет?       — Что? Как? Рон меня звал?       — Да, тебе нужно спуститься… — ее голос затих, и она пристально посмотрела сначала на его лицо, а потом на письмо в его руках.       — Что случилось? Ты же совсем бледный.       — Ничего. Ничего не случилось. Я просто задумался.       Гарри сложил письмо и попытался затолкнуть его в карман. Но Гермиона была быстрее. С небольшим усилием она вытянула листок из его рук и снова развернула его.       Он наблюдал, полуиспуганно, полузавороженно, как кровь отхлынула от ее щек. Гермиона пошатнулась и свободной рукой оперлась на спинку стула.       — Где ты его взял? Я целую вечность его искала. — Ее голос был очень тихим, почти неслышным.       Гарри взял ее чемодан и откинул крышку.       — Подкладка здесь порвалась на сгибе. Точно по узору. Это едва видно. Письмо провалилось сюда.       — А что ты делаешь с моим чемоданом? — Гермиона вновь обрела самообладание. Письмо она положила на столик.       Гарри показал на пять других чемоданов, которые стояли посередине комнаты:       — Я посчитал, что эти вещи только занимают место и пока нам не нужны. Вот я и решил их убрать. Ну и в моем чемодане всегда такая пылища. Поэтому я вытряхнул их все заранее. И при этом выпало письмо.       — Ты прочитал его?       Гарри не смог определить, что прозвучало в ее голосе, когда она задавала этот вопрос. Страх? Надежда? Покорность судьбе? Это была какая-то смесь из всего этого.       — Письмо не подписано. Кому оно на самом деле адресовано?       Это не было ответом на ее вопрос. Но он еще не был готов говорить о том, что только что прочитал.       Гермиона рассмеялась:       — Догадайся!       Она тихо прикрыла за собой дверь, и Гарри слушал, как замирает звук ее шагов. Он медлил только одно краткое мгновение. Потом взял письмо и последовал за ней. ________________________________________________________________ * Гертруда Стайн (1874-1946) — американская писательница. Ей принадлежит довольно известная (в особенности в Европе) фраза «Rose is a rose is a rose» («Роза это роза это роза»), которую она использовала в 1913 году в поэме «Sacred Emily» («Святая Эмили») - прим. перев.