My body is a cage

Жил-был молодой застенчивый и милый парень с удивительной восторженной душой, мудрый не по годам. Он много в жизни повидал, странствуя по дальним краям. В один прекрасный день нас свела судьба, мы болтали по душам несколько часов, и он раскрыл мне глаза, научил меня, как жить, показал, что нет большей радости на Земле, чем быть любимым и любить. Он подарил мне чудесную книгу, полную мыслей, полную счастья, полную надежд. Чтобы я принес эту книгу в мир, чтобы я передавал ее из руки в руки, и обжигал словами огрубевшие сердца тех, кто позабыл, что такое трепет, страсть, любовь. И, да. Это чистое слово. Несравнимое ни с каким другим. Любовь. Парадоксально, что зародилось оно в самом грязном месте того времени. Там, где пустые дешевые люди с пустыми портмоне и дешевыми вкусами с каждым днем все больше и больше падали в эволюционном развитии, и в цене, которую сами на всех навешивали. Впервые Блейн увидел знаменитость Мулен Ружа в воздухе. Свет ласково огибал изгибы прекрасного оголенного тела, тени задорно играли на забрызганной блестками коже, сотни завороженных взглядов насиловали обезумевшего парня на качелях. Он пел удивительным высоким голосом, осматривал толпу из-под длинных наложенных ресниц и размахивал ногами так, будто под ним не было нескольких метров лёта. Его улыбка была столь болезненно натянутой, что хотелось попросить вернуть деньги за шоу, если бы была такая возможность. Но этот страдалец почему-то был звездой. Почему-то именно он заставлял вытряхивать содержимое кошельков самых серьезных мсье в наглаженных от иголочки костюмах. Он долетал на своих качелях до дальних балконов и возвращался в центр зала, будто птица, привязанная к своей жердочке в клетке, будто соловей, безуспешно пытающийся взлететь. Он вырывался, он метался, он бился с врагом, которого перед ним не было. Юноша бился со всем залом пропахших смогом извращенцев своим голосом. Он пел так пронзительно, и в этом отвратительном месте, чуждом искушенному романтикой юному уму, хотелось остаться навсегда. Он смеялся так дико, что только от этой фальши хотелось сбежать. Он хохотал, словно сумасшедший, в моменты когда текст песни вовсе не совпадал с приступами его лихорадки, он упивался своей невменяемостью, уникальностью, мимолетной недолговечной свободой. И с каждой ниспадающей частью гардероба его голос становился громче, дыхание тяжелее, а руки слабее. Он не держался вовсе, ни за эти качели, ни за эту работу, ни за эту жизнь. Словно нечего терять, словно ничего больше нельзя исправить песней. Но другой парень, тот самый, который прятался за тонкой ширмой бокового балкона, готов был до последнего издыхания доказывать обратное. Ведь каждая буква, каждая запятая, каждый восклицательный знак, вычерченные на его растрепанной пожелтевшей записной книжке, складывались из круговорота противоречащих мыслей в наичестнейшую лирику. Он записывал все, что казалось ему интересным и необычным, а именно все, что делал этот не ограненный алмаз, не укрощенная диковинная птица, неподражаемый танцор и ужаснейший актер в истории. Стержень стал тупым столь же быстро, сколь звезда Мулен Ружа стала до пугающего оголенной. И, конечно, Блейн уронил карандаш и задернул штору с грохотом близлежащих декораций. Он не платил денег, он не заслуживал, он даже не мечтал. Он не они. Его взгляд, доведенный до исступления, устремленный в темную пустоту балкона, означал лишь одно. Он хотел быть другим, особенным, он хотел быть причиной, хотел быть спасителем, хотел… Он очень хотел, и все. Соловей, раскачивался на своей жердочке даже тогда, когда в зале не осталось никого кроме гуляющего ветра, грязных оставленных вещей и всепоглощающей обреченности, ощутимо повисшей в воздухе. Его, казалось, забыли отвязать. Его, казалось, совсем забыли. Блейн никогда не отличался храбростью в сердечных делах, но в этот момент им правил кураж. - И давно? – выкрикнул парень, все еще прячась за тканью. Его голос был смелее его самого. - Давно, - спокойно ответил пленник, размахивая своими длинными ногами. - Очень больно? - Блейн выпрямился в полный рост и предстал перед оценивающим взором танцора. Плечи, достаточно широкие, чтобы закрыть от пули, осанка, слишком прямая, чтобы выдать волнение и желание владельца казаться выше, и глаза, совершенно не скрывающие очевидные преждевременные чувства. - Очень, - грустно улыбнулся пленник. - Но вскоре все закончится. Завтра я стану собственностью другого человека, и тогда уж он будет заботиться о том, насколько давно и насколько "очень" мне больно. - Так, значит, у меня есть еще целая ночь, чтобы переубедить тебя отдавать свое безнадежное "давно" и "очень" кому п-попало, - заикаясь, произнес Блейн. - Я специалист в своей области. Я знаю отличное средство, помогающее позабыть о любой боли, насколько бы давней и сильной она ни была. Нам нужна лишь ночь любви. Курт усмехнулся, понимая, что он вполне возможно согласится. И дело даже не в словах, которые поизносит этот одержимый мальчишка, дело не в его привлекательной внешности и не в нем вообще. Он согласится на последнюю ночь любви лишь потому, что она совпала с его последней ночью свободы. Курт ухватился за канат поблизости качелей и с легкостью перепрыгнул на него, цепляясь лишь одной рукой. Другой же он начал поглаживать свой торс. - Ты первый, кто прибегает к высокопарному пафосу, в то время когда все остальные уже снимают штаны. Писатель лишь гордо задирал голову и продолжал биться за свою правду. - Я Блейн, я писатель, я знаменитый писатель еще не написанного легендарного романа. А ты Курт. Я искал тебя вечность. И это не пафос. Это не аллегория. Это истина. И Бог свидетель, я верю, что наперекор твоим убитым временем мечтам, любовь может все излечить. Только любовь правит миром и только она спасает жизни. - Ночь любви говоришь? Так сколько раз за ночь ты собрался меня любить? Только знай, что нужно хорошо постараться, чтобы вытрахать из меня мысли о самоубийстве. Тебе придется любить меня до беспамятства. Блейн смотрел ему прямо в глаза и противостоял этой бессмысленной злости и упрямости. Они говорили на разных языках, но если по правде, слова были не так уж и нужны. Дайте только достаточно времени, замкнутое пространство, и Блейн сделает все необходимое. - Мы отдаем то, что мы получаем. Любовь, та самая любовь, о которой ты даже боялся помыслить, живет в тебе, эта не выраженная и неумолимая любовь, которая пылает в твоем сердце с рождения. Это та любовь родителей, которая по крупицам была отдана тебе в младенчестве во время колыбельных, это та любовь твоего первого лучшего друга, который увидел в тебе то, чего не видели остальные, это та любовь, твоего домашнего питомца, который впитал твою заботу и теплоту души, это та любовь миллионов, приходивших на твои выступления и очарованных твоим чудным голосом, это, прежде всего, моя любовь, которая достигла небес, в ту же секунду, как я увидел глубину твоих честных нефритовых глаз. - Канарейка. Писатель свел брови в непонимании. - Домашний питомец, которому не хватило моей заботы и тепла, - канарейка. Она умерла сегодня утром. - Мне очень жаль. Без потерь, не существовало бы находок. - Тогда мне уже должен принадлежать целый мир. - Быть может, если ты примешь мое предложение, он станет твоим? Романтические речи все же сменились решительными действиями, и Курт был рад. О, как же он был рад. - Занимался ли ты с кем-то любовью до меня? Долгое молчание и мерно вздымающаяся грудь из-за быстро бьющегося сердца. - Никогда не поверю. Эти мышцы, тяжелые вздохи и застенчивые улыбки выдают немалый потенциал. Курт улыбнулся одной из своих соблазнительных улыбок. Невинные парни – это явление слишком редкое, как для профессионального куртизана, так и для порочного Парижа. - Я хочу заняться с тобой любовью. Я хочу научить тебя любить. При помощи поэзии. - Зачем испытывать сердце того, кто беззаботно обходился без него десятилетиями? – обреченно повторял танцор. - Ты стоишь этого. Ты стоишь больше, чем сотни франков. Больше, чем стандартные комплименты и пьяные поцелуи. - Меня кормили этими сказками вечность, - качал головой шатен, ослабевая руку на канате. - Ты несчастен. И твоя идеальная красота становится подобной ужасному уродству, когда твое сердце разъедает боль одиночества. Курт тихо засмеялся и кивнул самому себе. Этот парень не был пустословным писакой или наивным девственником. Хотя нет, последним он все же был. Но Блейн не был очередным именем в списке. Он был бы грохотом в ушах, остротой на языке и ожогом на коже. Он бы оставил после себя только кисло-сладкие воспоминания. И теперь Курт готов был принять этот вызов. - Ты слишком много говоришь и слишком мало делаешь. Почему ты думаешь, что я влюблюсь в первого попавшегося добровольца? - Потому что ты с легкостью отдаешь первому добровольцу с капиталом свое тело. У меня ни гроша за душой, но я безумно хочу заполучить тебя полностью. - Давай. Воодушевлению Курта не было конца. - Что? - У тебя есть член, и что-то мне подсказывает, он стоит этого. -Куртизан закусил губу и провозгласил: - Заплатишь своей поэзией. Одна ночь и две неиспытанные души. Я никогда не любил по-настоящему, а тебя никогда не любили до основания. На утро останемся только мы и твои разбитые принципы. - Я... я.. - Спускайся, Шекспир. Будем пробовать. Тебя. На вкус. А ты будешь описывать. Блейн вышел в центр зала, преодолев несколько пролетов лестницы за считанные секунды. Его камзол сидел не так, как нужно, ворот рубашки слишком душил, брюки были на размер меньше, или теперь казались меньше. Это нормально возбуждаться от пары слов? Это нормально желать кого-то больше всего на свете, позабыв о своих принципах и идеалах? Это нормально изменять романтике с похотью? Соловей медленно спускался по сплетенному из разноцветных тканей канату, пока Блейн с открытым ртом наблюдал за его ловкими движениями. Исполнение акробатики было на высшем уровне, особенно удался тот самый трюк с переворотом вниз головой и медленным скольжением по тканям. Глаза цвета закатной небесной дали, куда улетают свободные птицы, остановились ровно напротив согревающих, по-домашнему уютных, золотых, подобных яркому утреннему солнцу. Но было сложно тонуть в глазах, в то время как перед ним предстало такое совершенное практически обнаженное тело. Напряженные мышцы на руках, на ногах, на таких красивых ногах, сильные плечи, переходящие в тонкую шею, чуть выделяющиеся кубики пресса, сильно выделяющиеся ключицы, натянутая кожа на шортах на уровне бедер, и поразительные изгибы тела. Смотреть на повисшего вверх ногами человека, наверное, в другой реальности, - смешное зрелище, учитывая серьезное и непроницаемое выражение лица повисшего. А в этот раз не хотелось никуда бежать, отшучиваться или безумно смеяться. Хотелось запомнить эту восторженную тишину, восторженную взаимную тишину. Когда видишь и понимаешь, что не собираешься переставать. Когда какой-то бедный, незнакомый, самоуверенный, но, тем не менее, до нелепости неловкий парень, громко сглатывает и привстает на носочки, чтобы, наверное, поцеловать в губы. Но глупец не рассчитывает и дотягивается только до кончика носа. И Курт мог поклясться, что это был самый лучший, самый неповторимый, самый особенный поцелуй их всех, что у него были. Он смеялся, но смеялся тоже по-особенному. Он смеялся легко, прикрывая руками зубы и морща нос. Он смеялся до тех пор, пока не решил наклониться и поцеловать в этот раз без промаха. Чтобы вкусить этот букет чуть вспыхнувших, но, разумеется, мимолетных чувств, чтобы ощутить грудью тепло чужого, но такого близкого человека, чтобы запомнить, хоть ненадолго, но запомнить эти теплые губы, так трепетно и взволновано поддающиеся любому движению. И неловкое прикосновение языка и наслажденное похныкивание. Ведь такое дорогое удовольствие, как поцелуи, Курт позволял себе чудовищно редко. Так же, как редко он разрешал себе шептать мольбы о большем в перерывах от засосов на шее, которые, кстати, так же были ему запрещены самим собой. Он из прошлого совсем бы не одобрил действия себя из лучшего настоящего. Курт бы возмутился, если бы узнал, как проникновенно и бесстыдно долго он осмелится пялиться на застывшие напротив губы. Курт бы не поверил своим мыслям, своим вздохам, своим дрожащим от волнения рукам. Как мальчишка, правда. Он даже не представлял, каково это, когда это только первый поцелуй, а ты уже готов променять все драгоценности мира в обмен на второй. Блейн был таким, каким он себя описывал. Чертовски особенным и чистосердечным. Он целовал столь же жарко, сколь защищал неприкосновенность любви. Его руки, так идеально придерживающие острые скулы, не давали и намека на то, что этот парень впервые познавал искусство наслаждения. Курт, напыщенный, самодовольный и слишком сексуально обученный для своих лет Курт, был уничтожен в тот момент, когда согласился на эту сделку с самым умелым девственником на его практике. А знаете, это был просто поцелуй. Лишь поцелуй вверх ногами, но теперь хотелось всего, как можно скорее и как можно больше вверх ногами. Руки Курта ослабли либо по его вине, либо по его желанию, и он стал медленно сползать по канату вниз, успевая и позволяя оставлять поцелуи. Одежда, само собой, очень мешала, за что и была наказана. Не идеальный камзол вышел из игры первым, за ним на землю последовала рубашка и, конечно, самые ненавистные брюки. Нижнее белье осталось на своем заслуженном месте, пока Курт обдумывал свои дальнейшие действия, мимолетом покусывая нежную шею клиента. Нужно было не ошибиться. Не разочаровать это наивное и доверчивое чудо, так легко поддающееся ласкам и стонущее только от прикосновений к своим обнаженным плечам. Курт очень хотел снова вернуться к губам парня, но желание продолжать исследование взяло вверх. Он провел носом по шейной впадинке, вдыхая приторный аромат мускатного ореха и ванили. Ни один мужчина, с которым был Курт не пах так. Так сладко и так запретно. Мужчины не носили такую туалетную воду, им бы и в голову не пришло одним ароматом выдавать свою ориентацию. Но Блейн был таким, каким Курт и не мечтал. На вкус, на ощупь, на вид. Куртизан провел языком по его груди, не будучи способным остановиться и вдоволь насладиться вкусом кожи, покрытой мурашками. Он дотянулся до горошинок сосков, и припал к одному из них, не ожидая услышать на этом этапе прелюдий что-то наподобие "если за это люди платят неведомые деньги, я их понимаю". И каким же мучением было перестать облизывать и обсасывать, чтобы ответить "если бы все мои клиенты были так прекрасны, как ты, я бы сам платил за это неведомые деньги". Не в правилах Курта было признавать свою слабость, свою одержимость и легкую влюбленность, но последняя ночь в стенах Мулен Ружа на тот момент казалась последней в жизни. Он продолжил оставлять поцелуи на идеальном теле и спустился по кубикам пресса к тонкой дорожке волос, уходящей под ткань черного нижнего белья. Парня в его руках пробила сильная дрожь от осознания причины прекращения ласк. Курт же застыл от осознания важности момента. Еще немного и он сделает Блейна очередным клиентом, очередным из многих кричащих, насаживающих его голову глубже, чем это было бы возможно, клиентов. Но желание сохранить в этом парне чистоту недолго боролось с жаждой стать первым и самым важным во всем мире. Курт нежно прикоснулся рукой к плотной ткани и прикусил очертания головки возбужденного органа. И это чувствовалось совершенно, блять, правильно, не порочно, не развратно, а так, как писатель описывал: будто весь мир принадлежал ему. - Постой... - пробормотал бархатный голос. - Давай я буду первым, - прошептал он. Блейн не стал медлить или давать Курту времени на раздумья, он просто потянул за резинку его кожаных шорт и обнажил его длинный и блестящий от естественной смазки член. Это был первый раз, когда Блейн задумался, что любовь не самое прекрасное, что есть в мире. Он наклонился ближе и прижался к головке так, чтобы почувствовать нежную и горячую кожу под губами, а затем резко заглотил целиком, не предполагая, насколько сложно будет принять такую длину особенно в таком положении с первого раза. Но это ощущалось...необыкновенно. Конечно, чувства переполняли его, когда головка Курта ударился о стенку его горла, когда его собственные губы так идеально сомкнулись у основания члена, когда тяжесть и гладкость кожи так приятно стали ощущаться на языке. Но, черт, это было так незабываемо, особенно учитывая скулеж, слышимый откуда-то снизу. - Давай будем вместе, первыми, - заявил доброволец между его ног, воодушевленно приспуская ткань с покрасневшего члена. Его размер был не меньше, о, отнюдь не меньше. Немного толще - быть может. Немного темнее - наверно. Курт попытался справиться с одолевавшими его эмоциями, стонами и непроизвольными закатываниями глаз, но ему не удалось. Потому как этот талантливый, Боже, во всем талантливый, писатель не переставал принимать его до самого основания. Такой горячий, острый язычок, очерчивающий контуры его головки, скользящий по стволу и дотягивающийся до яичек. Да, Блейн явно зарабатывал бы неплохие деньги, смени он кардинально род деятельности. В момент, когда его партнер наконец-то взял передышку, чтобы наполнить свой рот слюной и отдышаться, Курт принялся отдавать долг. И удивительно, но мысли "да!", "продолжай, детка", "глубже, так же глубоко, как я" не смогли заглушить волнение о том, не сложно ли акробату столь долгое время удерживать свое изящное тело в повисшем состоянии. Заботливый любовник взял вверх над умирающим от удовольствия любовником, и Блейн выдохнул: - Умоляю, скажи, что тебе не тяжело... Получилось так сбивчиво, сумбурно и тихо, что он был уверен, что ангел с небес его не услышал. - Заткни свой рот чем-то полезным и соси, пока не почувствуешь, как моя благодарность покрывает твое лицо. Я всю жизнь готовился ко встрече с тобой, и готов провисеть так всю ночь, лишь бы ты не отрывался от моего члена. Блейн усмехнулся и по-бунтарски отстранился от так полюбившегося занятия. - Я уверен, где-то в другой жизни, твои щеки покрывает румянец от таких слов. - Я уверен, где-то в другой жизни, ты затыкаешься и сосешь, а не думаешь о том, как поцеловать меня. Услышав эти слова, Блейн, конечно, с грохотом упал на колени, и, как не парадоксально, впился в приоткрытые в изумлении губы. Я думаю, вы не смогли бы обвинить Курта, если бы в его голову стали закрадываться сомнения касательно его загубленной души. Потому что эти искры, бешено стучащее сердце и слезы, собирающиеся в уголках глаз, мечтали об этой несбыточной любви. Пьяный, мучительно долгий поцелуй, которым Блейн наглядно доказывал свою правоту, заткнул все грязные слова вылетавшие из этих красивых и розовых губ. - Просто люби меня всю ночь, - изменил свою позицию танцор и снова зарылся рукой в неконтролируемую копну черных волос, притягивая для нового поцелуя. Какой секс? Какая ночь любви? Они не могли разомкнуть уст, как подростки, когда-то потерявшие, но вновь нашедшие друг друга. - Всю жизнь, - кивнул Блейн и поднялся на ноги, чтобы подчинится приказу. Но в этот раз все было намного сложнее. Потому что невозможно было сконцентрироваться на собственных действиях, когда твой любовник доставлял тебе душевные терзания. Он не только опускался ртом на твой член, не только втягивал щеки и пошло хлюпал, выпуская его изо рта, он пустил в ход еще и руки, которыми оставлял отметины на нежной коже твоих ягодиц. Он замахивался и рассекал воздух своими ладонями, впоследствии оставшимися красными болезненными отпечатками. И, Господи прости, если это не сводило с ума и не удваивало наслаждение. Блейн старался не отвлекаться от достойного внимания члена партнера, пока тот придумывал все бо́льшие пытки. Воспользовавшись расслабленным и податливым телом писателя, Курт сумел развести его ноги и проникнуть мокрыми пальцами между идеальных половинок, несомненно, горящих от постоянных ударов. И всего было так много, и все было так необходимо и вожделенно. Сам Курт был таким большим. Поэтому что Блейн отвлекался не только на боль в сфинктере, но и на боль в челюсти. Куртизан уже погружался в напряженное тело на две фаланги и понимал, что творит с содрогающимся парнем, находящимся в его власти. Он понимал, потому что чувствовал, как быстро и грубо стал брать его во всю длину и ширину Блейн. Как, не заботясь о зубах, о нежности и о многоступенчатом эхе, он продолжал сосать и своевременно сглатывать. Как он пытался подражать каждому действию Курта. И принятие за щеку, и поцелуи в головку, прикусывание у основания. Блейн просто старался быть лучшим, не осознавая, что стал лучшим еще тогда, когда впервые поцеловал Курта в нос. Они не переставали любить друг друга. По самое горло. Они не переставали убивать друг друга. В самое сердце. Потому что, да, это была поза 69, до этого ни разу не испробованная Куртом. Но это была поза 69 с ним. С каждым новым проникновением в сжимающееся колечко мышц, с каждым новым сдавленным хрипом, с каждой новой мыслью "это просто отличный секс" "это просто самый лучший секс в твоей жизни" он все больше понимал, что попал. Что ему не забыть ни эту ночь, ни этого мужчину, ни его роковых правдивых слов. Курт старался как можно сильнее сосать и поспевать за ритмом, заданным партнером, но у него не получалось. Этот сумасшедший парень сверху обладал каким-то магическим мастерством. Он доставлял неописуемое удовольствие, наверное, потому что думал только об этом. Он всю жизнь думал только о том, как ему представиться шанс заставить кого-то распасться на миллион осколков от чувств при встрече с ним. И Блейн был либо удачливым безумцем, либо точно потерянной во Вселенной родственной душой. О, можете сами догадаться, как сильно Курт рассчитывал на первое. Один из них ставил ставки на то, кто из них первым кончит, а второй был уверен, что это будет он и через несколько мгновений. Блейн почувствовал пульсацию в своем рту в самый разгар гонки, которую он сам и устроил. Курт не собирался его предупреждать, разумеется, он хотел насладиться теплом, обволакивающим его содрогающийся член. А Блейн в свою очередь даже не думал отстраняться или упускать хоть каплю горячей спермы, выстреливавшей прямо в его горло. Он понимал, что проиграл. И пусть это поза была не соревнованием, а скорее экзотическим танцем, но он все же проиграл. Курт продолжал сосать его вдоль и поперек, не отвлекаясь так же от стимуляции его чуть приоткрытого от томной неги входа. Он так глупо проиграл, позволяя Курту снова быть ведущим, быть главным, быть единственным, доставляющим сладострастную боль. - Я не отдам тебя никому, - бормотал он, миллионный раз закусывая искусанную до крови губу. - Я никому теперь не отдамся, - шептал Курт, перед тем как в последний раз обхватить толстый ствол алыми губами и задержать его глубоко в глотке. Чтобы услышать такой родной мат, настолько привычный в этих грязных стенах, изданный таким мелодичным голосом, который, уж точно, доселе не осмеливался порочить свои романтические помыслы таким развратом. Но Блейн кричал. Кричал, чтобы весь Париж знал, что Курту он отдал помимо девственности и сердце в придачу. - До тех пор пока ты не найдешь, кого получше, - признавался танцор, выпуская изо рта все еще содрогающийся член и позволяя сперме попасть на свое лицо, на губы, щеки, подбородок. И только после тщательного облизывания себя и собственных пальцев, он окончательно разомкнул свои затекшие запястья, смертельной хваткой обернутые вокруг переплетенных тканей, и счастливо упал на пыльный пол. - Если ты подумал, что мы закончили, и я готов приступить к поэзии, - ты ошибся любовью всей своей жизни, - обессилено прошептал Курт, наблюдая за тем, как медленно Блейн опускался на землю вслед за ним. Он аккуратно присел поблизости, робко поправив нижнее белье и вынужденно убрав довольную ухмылку с лица. Его рука дотянулась до кисти Курта, и он проследил натертые раны от тканей. Кровь проступала лишь немного, но даже самые малые изъяны на идеальной коже казались преступлением. Курт знал, о чем думал его новоявленный любовник и опередил его беспокойства. - Не смей меня жалеть. Я знаю, что это все, чем ты занимаешься, начиная с момента нашего знакомства, но в этот раз - уволь. Секс из сострадания я могу принять за разменную монету, а все эти чувства, что смешались в твоей кудрявой головке, уже лишние. Если твой член говорит тебе, что ты влюблен, это не значит, что ему стоит верить. Это лишь алкоголь, твое обнаженное тело и моя безысходность. - Не смей говорить мне, что такое любовь, а что жалость. Я не жалею ни тебя, ни твое прошлое, ни твое настоящее. Меня волнует твое будущее, наше будущее. Отныне я буду делать все возможное, чтобы сделать твою жизнь лучше. Потому что ты – моя любовь. И никто, включая упрямого тебя и моего возбужденного члена, не убедит меня в обратном. - Ты, правда, не собираешься исчезнуть после этой ночи, так ведь? Ты будешь петь мне песни и дуэлировать за мою честь с герцогом? Курт повалил своего защитника на пол, и забрался на него сверху, начиная целовать линию его челюсти. - Мне кажется или ты единственный из нас двоих, кому больше по душе разговаривать и медленно целоваться на полу, нежели страстно заниматься любовью в более интересном месте? - У меня есть предложение, - улыбнулся Курт сквозь нежный поцелуй в губы. – Боишься высоты? - С тобой я не боюсь ничего, - прошептал другой, нехотя отстраняясь. - Тогда нас ждут качели. При взгляде на качели, конечно, не скажешь, что они специально оборудованы для секса с ремнями безопасности. Покачавшись на них, ты еще раз в этом убедишься. Но когда к тебе на баснословную высоту поднимется взволнованный брюнет с мечтательной улыбкой на устах – все покажется возможным. Ведь каждый неуверенный шаг Блейна по лестнице отдавался глухим эхом по бесценному самолюбию Курта. Каким-то образом, он заставил этого мальчишку довериться ему. Каким-то образом, он пообещал сделать его ночь любви волшебной. И теперь Курт был обязан стать тем Куртом, каким его видел Блейн в своих розовых очках. - Ты знаешь, я никогда не позволял кому-то быть сверху, - закусив губу, проговорил Курт застенчиво, непривычно для самого себя. - Хочешь сказать, я буду исключением? - Хочу сказать, что ты исключение во всем. И если убедишь меня, что вся это дурацкая магия между нами, действительно, любовь, то я позволю тебе больше, чем просто владеть мною в сексе. Я позволю тебе владеть моим миром. Блейн притянул к себе канаты крепежей качелей и по-глупому мило улыбнулся. - А пока что ты будешь меня трахать? - А пока что, да, я буду стараться не увлечься и не уронить тебя в порыве страсти. Благо, у нас обоих накаченные руки. - Благо, я такой растянутый с прошлого раза. Ученик начинал превосходить учителя, и глаза Курта с каждой новой фразой загорались все более ярким пламенем. - Этого мало, мне нужно больше, - кротко отвечал он, пытаясь не выдать своей нервозности. Наблюдая за тем, как ловко Блейн присаживался рядом с ним на такие, казалось бы, маловместимые качели, Курт не мог перестать сомневаться в действенности всей этой экстремальной задумки. Блейн буквально сидел на нем. С раздвинутыми ногами, приоткрытым входом и эрегированным членом, изнемогающим в желании. - Прекрасный, главное, о чем я попрошу тебя сейчас: это держаться за меня руками так крепко, как сможешь. Не отпускай меня, больно тебе или неописуемо, - не отпускай. В его холодных глазах читалось так много. Курт прижался грудью к человеку поблизости, чтобы дотянуться губами для невесомого поцелуя в висок. Он старался не обращать внимания на очевидную наготу и возбужденное состояние их обоих. - Ты каждую ночь летаешь на этих качелях под куполом. Как думаешь, они выдержат последнее выступление? - Курт неуверенно кивнул и потянулся за новым поцелуем. - Я сейчас использую баночку масла, чтобы ты не разбудил весь Париж, а твое задание, как лучшего писателя прозы об истинной любви, будет описывать мне, все, что чувствуешь. Хорошо, Блейн? Но тот уже не слышал. Благодаря маслу, два пальца Курта уже исчезли в нем. И все, что вырывалось из его когда-то многословных уст, превратилось в одно всеобъемлющее “глубоко”. А спустя пару секунд и вовсе сменилось на “глубже”. Сначала Курт внимательно наблюдал как подрагивали ресницы его жертвы от каждого нового погружения, как отчаянно и безнадежно он всхлипывал и прикусывал губу, как с головки его члена обильно выделялась смазка. Но затем он решил не давать Блейну вовсе шанса описать, что он чувствует. Он просто впился в его губы самым желанным поцелуем и перенял у него все несказанные слова и непрошептанные бормотания. После добавления еще пары пальцев и нескольких искренних “ты такой молодец, волшебный, ты так хорошо все принимаешь”, Блейн был готов, постоянно повторяя счастливое “блять”, пока Курт поглаживал его проход в предвкушении чего-то большего. - Я не буду уверять тебя в том, что не будет больно. Еще как будет. Но ты же у меня веришь в любовь. Поэтому верь, что я каждой клеточкой тела желаю доставить тебе удовольствие, и сделаю все возможное в моих силах, чтобы подарить тебе ночь любви, которую ты заслуживаешь. - Ты слишком хорош, чтобы быть реальностью, - сладко целовал его Блейн. - Ты слишком сексуален, чтобы быть девственником, - отвечал Курт, обнимая того за плечи обеими руками. - Сейчас ты будешь должен опуститься на мой член. Говори мне все. Если хочешь, чтобы я притормозил или наоборот не сдерживал себя - говори. Если хочешь подождать немного или прекратить - говори. Я буду внутри тебя, прекрасный, мы будем одним целым. И наша самоназванная любовь должна сработать, понимаешь, она просто обязана. Блейн приподнялся на руках, и Курт приставил свою головку к мокрой дырочке, и на мгновение задержался, наслаждаясь давлением, теплом и недоступностью. Все было так совершенно, и не перестало быть таковым, когда нетерпеливый юноша начал медленно погружаться на толстый ствол своего любовника. И, казалось, это был первый раз Курта, потому что он был единственным, кто не мог заткнуться. - Черт, ты такой тугой, Блейн. Такой горячий и узкий, блять. Кому из нас еще больше больно... Господь, прекрасный, ты хоть игрался сам с собой в молодости? Боже, ты так сильно обхватываешь меня, и это так хорошо... Блять. Как ты сумел так спокойно опуститься до основания, если я сам чувствую, как твои стенки обжигают и сжимают меня изнутри. Как ты? - выдохнул Курт, отыскав губы писателя и прильнув к ним в поиске ответа. - Я л... Лблю... - Тшшш... - куртизан приложил палец к его губам. - Ничего не говори. Просто занимайся со мной любовью, - сказал Курт, перед тем как оттолкнуться от парапета. И тогда, этими двумя по-настоящему овладел полет. Когда ты в воздухе, все кажется каким-то незначительным. Все, что осталось на земле, позади, в истории. Когда ты летишь, в воздухе есть место только тебе и твоей свободе. Время уже не властно над вами. Курт не раз пользовался этим, оставаясь в одиночестве здесь после закрытия заведения, он парил, представляя, что он Питер Пэн, и он выбрал правильную сторону сказки. Когда ты в воздухе, все летит вместе с тобой. Мир сразу приобретает краски, дышать становится легче, а думать проще. Мысли становятся таким чистыми, ясными.

Любовь.

Курт поймал себя на размышлениях о лучшем полете. О последнем полете. С самым прекрасным мужчиной в своей жизни. Они парили оба, ощущая себя под действиями наркотиков, не размывая губ, не расплетая языков, не опуская взглядов. И как бы сильно Курт ни желал руководить всем и всегда, в этот раз ему пришлось полностью отдаться в эти сильные руки, до синяков вцепившиеся в его талию. Блейн раскачивал их медленно, поскуливая в поцелуй, стараясь, каждый новый раз насадиться под другим углом. Но когда ты на качелях, все о чем приходится думать - это равновесие. - Я держу тебя, драгоценный, - молил Курт в его зажатые губы. Чтобы с каждым разом Блейн все увереннее прыгал на его бедрах и чтобы дать слезам в уголках его глаз, наконец, высохнуть. Их обоих пробила крупная дрожь, когда член куртизана ударил по точке блаженства в Блейне. Потому что получать удовольствие в воздухе, словно пытаться убить почти убитого человека. Всего слишком много. И каждый раз, когда, кажется, что сердце уже не выдержит, оно запускается вновь. Блейн перестал думать о ритме, о раскачиваниях, о полете. Он начал брать, как можно глубже и как можно быстрее. Тогда же и Курт пренебрег безопасностью, отпустив левую руку с каната и сначала переместив ее на болезненно пульсирующий член любовника, а затем подвел к растянутой дырочке Блейна, куда уже с легкостью проникал его собственный. - Ты прекрасен... - запыхавшись, прошептал Курт, сжимая в руке сладкую половинку. - Скажи, что ты чувствуешь, Блейн. Скажи. - Ты. Это всегда был ты. Во всех жизнях. Мы любим друг друга из века в век. Только я и ты, - тараторил брюнет, оставляя на фарфоровой шее жадный укус. - Это называется оргазм, милый. Блейн кончил, не успевая ухватиться за мгновение, как мечтал. Он кончил, поражаясь тому, как ему повезло, и как он это пережил. А Курт продолжал его трахать, как мечтал, трахать и понимать, что проиграл. Потому что не существовало просто отличного секса со сладкими долгими поцелуями. Была только жизнь и ее правда. Они спустились на землю немного потрепанные, но живые. Курт не мог перестать повторять благодарности, а Блейн глупости. Они не смогли оторваться друг от друга к утру и решили чуть отложить уход Курта из кабаре. Они пели песни и вдоволь наслаждались одним словом, которое только учились произносить. Акт первый так хорошо заканчивался, хотя планы парней на второй акт почему-то расходились. “Что же я наделал?” крутилось в голове у обоих. “Я смертельно влюблен” повторял один, “Я смертельно болен” сожалел другой. Курт

Блейн

Some people wanna fill the world with silly love songs,

And what's wrong with that? I'd like to know, 'cause here I go again!

Never knew I could feel like this

Like I've never seen the sky before

Like you're less than, less than perfect

Like I'm living a teenage dream

Like you're nothing, you are perfect to me

Pretty, pretty please, If you ever, ever feel like

Blackbird singing in the dead of night Take these broken wings, and learn to fly.

Hope when you take that jump You don't feel the fall

And this time will be BIGGER And brighter than we knew it So watch me fly, we all know I can do it

All your life, You were only waiting for this moment to

Let you put your hands on me In my skin-tight jeans Be your teenage dream tonight

You're my downfall, you're my muse My worst distraction, my rhythm and blues

You're my end and my beginning Even when I lose I'm winning

You're crazy and I'm out of my mind You're the only one who really knew me at all

You're killin' me now You’re going to miss me when I’m gone

You'll be my Valentine, Valentine

You'll be my American Boy, American Boy

It isn't silly, no, it isn't silly, Love isn't silly at all! Yeah, yeah!

All you need is love, Love is just a game.

All you need is love, love, Love is all you need...

I ought to say no, no, no sir Mind if I move in closer?

At least I'm gonna say that I tried What's the sense of hurting my pride?

Here we go again I kinda wanna be more than friends

Don't, don't you want me? You know I can't believe it.

Tonight, tonight There's only you tonight What you are, what you do, what you say

What are you waitin' for? Take a bite of my heart tonight

Oh, I feel so low from living high I need you more than dope

You're like an angel And you give me your love And I just can't seem to get enough of

Don't say nothing Shhh Just be, just be, just be.

Life's too short to even care at all, oh woah oh, I'm losing my mind, losing my mind, losing control

Made a wrong turn, once or twice Dug my way out, blood and fire

Though nothing, nothing will keep us together We can beat them forever and ever We can be heroes just for one day

Just like a rainbow You know you set me free And I just can't get enough.

You were only waiting for this moment to be free.

Take me on a trip, I'd like to go some day. Take me to New York, I'd love to see LA.

But if you really hold me tight, All the way home I'll be warm.

But as long as you love me so

I'm such a happy individual

Blow the candles out Looks like a solo tonight I'm beginning to see the light

Turn out the lights Come take my hand now

Still here we are, both of us lonely All of my hopes, fading away

You're WHAT? Lonely? Tin roof, rusted Love shack!

Someone to know you too well And put you through hell And give you support for being

Fucking perfect to me

Someone to hold you too close Someone to hurt you too deep

Somebody wants to hear you say Oooh Somebody loves you

Both of us knowing Love is a battlefield

Love is all you need!

I just met this 5 foot 7 guy who's just my type. I like the way he's speaking his confidence is peaking. Don't like his baggy jeans but I'm a like what's underneath it.

Those days are over You don't have to sell your Body to the night.

Let's go all the way tonight No regrets, just love We can dance, until we die

You don't have to put on that red light You don't care if it's wrong or if it's right

We were young together. Yes, everything's as if we never said goodbye

Then I suddenly see you, ooh did I tell you I need you Every single day of my life?

Don't cry for me Argentina The truth is I never left you

Is this the place we used to love Is this the place that I've been dreaming of

Suddenly the world seems such a perfect place Suddenly it moves with such a perfect grace

So why don't we go Somewhere only we know?

Suddenly my life doesn't seem such a waste It all revolves around you

Without dollar one to spend But how much, baby, do we really need

Five hundred twenty-five thousand Six hundred minutes.

Got to get you into my life

It seems to me that when I die these words will be written on my stone

Nothing's gonna harm you, not while I'm around. No one's gonna hurt you, no, sir

We are strong, no one can tell us we're wrong Searchin' our hearts for so long

Cause all of me Loves all of you

Love your curves and all your edges

All your perfect imperfections

I owned every second that this world could give I saw so many places the things that I did

Yeah, with every broken bone I swear

Seasons may change, winter to spring

But I love you Come what may

Come what may Их мюзикл начал напоминать реальную жизнь тогда, когда простые глупые вопросы «почему ты не в моей постели уже какую ночь». Себастьяна стали переходить в рукоприкладство, которое тяжело было скрывать, как от зрителей, так и от возлюбленного. И день, превращающий угрозы в действия, стал последним днем для личного театра Курта Хаммела. Глухие шаги на скрипучих ступенях оповестили Блейна о том, что он еще успеет соскучиться по этому ужасающему звуку. - Давай прекратим это до того, как начали друг друга ненавидеть, - сказал Курт с каменным лицом. Без лжи и старомодных «я никогда тебя любил». Он, правда, хотел отпустить самое прекрасное, что случалось с ним в жизни. Он, действительно, хотел не обесценивать последнее дорогое, что у него осталось. И никакие мольбы, никакие рыки, крики и зажимы запястий не отговорили его от тихого «прощай» у мокрой щеки. Они все же спели финальную песню, будучи скорее в разлуке, чем в разрыве, на столь далеких друг от друга парижских крышах.

I am barely breathing And I can't find the air

My head's under water But I'm breathing fine

I rise above or sink below With every time You come and go

Please don’t come and go

I am in misery There ain't nobody Who can comfort me

Won't hold it back again, this passion inside I can't run from myself, there's nowhere to hide

Tell me your secrets, and nurse me your questions Oh lets go back to the start

Nobody said it was easy No one ever said it would be this hard

One of us is changing Or maybe we just stopped trying

Don't speak I know what you're thinking

I don't need your reasons Don't tell me 'cause it hurts

I really feel I'm losing my best friend

I can't believe This could be the end

Something inside has died and I can't hide And I just can't fake it

There's no more fears and tears for you to see Close the door behind you

Don't make me close one more door I don't wanna hurt anymore

How can you just walk away from me? When all I can do is watch you leave

Don't walk away from me I have nothing, nothing, nothing If I don't have you

Feelings I can't fight, You're free to leave me, But just don't deceive me

And please, Believe me when I say, I love you

Until the end of time

Себастьян не знал, что принесет ему грядущая ночь. Не догадывался, склонив Курта над обеденным накрытым столом с дорогим серебром. Не подозревал, прижимая его лицом к кружевному накрахмаленному льну. Не мог предсказать, срывая с него штанины, оставляя царапины на бедрах, ударяя головой о дубовое дерево. Он не знал, что не все куклы ломаются, а тела подчиняются. Сердце Себастьяна сбавило свой ритм с двухсот ударов в секунду до полнейшей тишины за то, время пока Курт успел надеть одежду и выбежать из здания с вывеской Moulin Rouge, оставляя хозяина с ножом в груди. - Не спрашивай ни о чем. Никогда не спрашивай. Просто поверь, что теперь все хорошо. Мы можем бежать, мы можем идти, мы можем остаться – как захотим. Нас больше ничего не держит. Мы можем быть вместе, а главное вместе несмотря ни на что.. И на следующее утро, когда рассвет заиграл лучами на светлой коже Курта, Блейн снова принялся писать, вернее, дописывать свой простой роман о самом чистом чувстве, зародившемся в самом грязном месте во всем мире. Он выстукивал свою последнюю песню своими чудотворными руками, а его любовь уже кричала что-то об отбывающем теплоходе с первого этажа.

Дни складывались в недели, недели - в месяцы. В один обычный день я достал свою печатную машинку, сел за стол и написал историю. Нашу историю. Историю о времени, о месте, историю о людях, но, прежде всего, историю о любви, о любви, которая будет жить вечно. The end.

Лицо писателя озарила счастливая улыбка. Книга окончена, все слова сказаны, все баллады спеты. Они уезжают навстречу жизни, где за ними уже не придется записывать. Они потонут во всеобъемлющих The end и вечно будут наслаждаться своим "вечно". Все только начинается, чувствовал Блейн, поднимаясь с табурета и накидывая на свои плечи заношенный пиджак. Бережно собрав все листы произведения, сложив их в портфель, и, наконец, прокашлявшись и отряхнувшись, он вышел из комнаты, наполненной запахом столь полюбившейся пыли. Только на лестнице он увидит несколько капель крови на платке после кашля. Капель крови, предвещающих новое начало и новый конец. I hope you don't mind that I put down in words

How wonderful life is while you're in the world