Под Варды синими сводами

      Карантир намеревался покинуть пиршество, как только принятые при дворе дяди Нолмэ приличия ему это позволят. Мирионэль, которая, как он заметил, вела беседу с подсевшим к ней кузеном Финьо, он оставит на попечение Майтимо — они прекрасно ладят, а ему самому, как он думал, необходимо скрыться ото всех. Четвертый сын Феанаро сидел, не притрагиваясь к еде, сердце стучало бешено, распространяя гул своих ударов по всей грудной клетке, потому что несколькими мгновениями ранее он перед всеми объявил, что его драгоценная Мирионэль — дочь атанет, смертной, «однодневки», как презрительно называли атани в крепости Врага. Стыд за свою спесивую гордыню и сказанные прежде, давно, родичам и подданным неосторожные и вздорные слова, жег его изнутри немилосердным пламенем. Пунцовая краска заливала лицо Морьо до корней волос, распространяясь на шею. Теперь они будут презирать его еще больше. Будут даже жалеть. Еще, чего доброго, придут к нему с сочувственными словами, эти святоши из Третьего Дома. Подумав об этом, Морифинвэ большими глотками осушил стоявший перед ним кубок с молодым вином. Лишь только время, кое церемониал предписывал провести за пиршественным столом Владыки нолдор, истекло, Карантир поднялся и, отвесив короткий поклон Финголфину, покинул залу, стараясь не привлекать внимания к своей персоне. Он шел по ярко освещенным факелами коридорам крепости Барад-Эйтель в отведенные ему покои. Дорогу Морьо помнил и про себя отметил, что, несмотря на все выпитое им вино, прекрасно ориентируется в чужой, почти незнакомой крепости. Дойдя до нужной двери, он ощутил себя наконец в безопасности от любопытных взглядов родни, придворных и крепостной челяди. Вспомнив, что отпустил своего оруженосца на сегодняшний вечер повидаться с его приятелями, что жили здесь, в Барад-Эйтель, Карантир подумал, что так даже лучше, — он будет совершенно один сейчас, и толкнул дверь. Карантир ожидал найти свою полутемную комнату с тлеющим камином, но за распахнутой дверью горел яркий свет. Вмиг сбросивший с себя хмельной дурман, он, стоя на пороге, с изумлением увидел сидящую в широком кресле, у ярко горящего камина, согнутую фигуру. Незваный гость поднял золотоволосую кудрявую голову на звук открывающейся двери. Увидев его, Карантир чуть было не потянулся рукой к клинку за поясом. В его покоях, при свете десятка горящих свечей, у стола, уставленного мисками с кушаньями и бутылками легкого летнего вина, сидел кузен Айканаро, самый младший из сыновей дяди Арьо. — Что ты здесь делаешь? — уставившись на арафинвиона, грозно спросил Карантир. — Я ждал тебя, хотел поговорить… — тихо сказал юный Аэгнор, вставая с кресла. Рослый и статный, он слегка склонил красивую золотящуюся в отблесках свечей голову, вздохнул и медленно поднял исполненный тоски и страдания взгляд на Морьо. Растерявшись от неожиданности и странности поведения кузена, которого про себя называл «Острая Колючка» вместо общепринятого «Ярое Пламя», Карантир тоже коротко вздохнул и, закрыв за собой дверь, прошел к столику с закусками и вином. Наполняя один за другим два кубка, он пытался решить, что означает тайный приход к нему юного кузена из тэлери и как ему следует себя вести. Один из кубков он протянул Аэгнору, указав на стул, стоящий поодаль от кровати, а сам опустился в удобное кресло. — Ну что ж, родич, говори, — сказал он устало, когда Аэгнор, придвинув стул, сел напротив него за небольшой столик. Вид у кузена был печальный и беспомощный. Хоть между ними и пролегла, навсегда разделив их роды, ночь резни в Альквалонде, Карантиру не хотелось сейчас, один на один с юным арфингом, лишний раз воскрешать ту ночь в своей памяти. Айканаро поднял на него затравленный взгляд, и красивое лицо его исказила гримаса жестокой боли. Карантир недоуменно вглядывался в это страдальческое выражение лица своего незваного гостя. — Я завидую тебе, Морьо, — начал Аэгнор, — Когда-то я был уверен, что мне никогда не познать подобных низменных чувств, а теперь я завидую. Ты смог осуществить желание всех, кто пошел в Эндоре за твоим отцом. Ты нашел в себе мужество… и мудрость быть с возлюбленной, связать себя узами вопреки всем препятствиям. Ты послушал свое сердце и показал всем здесь пример того, как можно и должно бороться за свои чувства… В который уж раз за вечер кровь бросилась в лицо Карантиру. Этот мальчишка тэлеро говорил о Халет, тревожа самые болезненные воспоминания и бередя те раны, которые она нанесла ему своим отказом разделить с ним свою жизнь и уходом в леса Бретиля. Морьо готов был вскочить с кресла и вышвырнуть осмелившегося прийти сюда, чтобы рассуждать о Халет и об их отношениях, молокососа, когда Аэгнор произнес: — Я встретил в Дортонионе деву, атанет из рода Беора. Прекраснее ее я не встречал никого. Ни одна дева из нашего народа, ни из синдар, ни из ваниар, ни даже из тэлери не смогла бы сравниться с Андрет в красе и мудрости. Мы с ней обручились, но Финдарато убедил меня разорвать ту помолвку. Он говорил о наших обычаях, о долге, о чести, о разной судьбе наших народов, о войне, — на последних словах Аэгнор готов был сорваться на крик и закрыл лицо руками, но продолжил, — И она ушла. Сказала, что кольцо мне не вернет, и что пока длится ее жизнь, будет почитать себя моей невестой, а меня — своим женихом… После этого Карантир услышал сдавленные рыдания, от чего его передернуло. Внутри разливалась горькая злоба. Он молчал, сжав челюсти. Через некоторое время кузен снова смог говорить: — Недавно Финдарато был в тех краях, где Андрет прожила в одиночестве долгие годы после нашего разрыва. Он рассказал мне, что время не пощадило ее, что ее прекрасные русые волосы теперь побелели, красота померкла, молодость ушла — так он пытался утвердить меня в правильности принятого мною тогда решения, — кузен ломал руки, с безумной тоской и отчаянием глядя на Карантира. — Я убаюкивал себя теми словами брата все эти годы! Мне казалось — я похоронил в себе любовь к Андрет… Но сегодня, Морьо, когда я увидел твою красавицу-дочь и услышал, что ее мать — отважная атанет, которая повелевала халадинами, я не нахожу себе места от горечи и раскаяния в том, что пренебрег несколькими годами счастья рядом с любимой, которую выбрала моя феа, и сердце которой до сих пор хранит любовь и верность мне. Он замолчал, всхлипывая, согнулся на стуле, обхватив руками голову, словно скрученный какой-то внутренней болью. А Карантир так и остался сидеть неподвижно, крепко вцепившись в подлокотники кресла и постепенно бледнея. Потрясенный рассказом кузена, он сверлил его фигуру с разметавшимися по плечам и падающими на пригожее лицо длинными золотыми кудрями, взглядом своих глубоких серо-синих глаз. Переведя дыхание, выпрямившись, Аэгнор сказал, отводя со лба длинные локоны: — Ты — отчаянный храбрец, Морьо. Ради любимой и вашей любви ты переступил через Клятву, наши обычаи и законы, узы брака, оставшиеся в другой жизни, не побоялся никого и ничего. А я — жалкий трус, который ради приличий и из уважения к обычаям и авторитету старшего брата, предал свою любовь и любимую женщину! А ведь я не давал Клятвы и не был женат, я просто струсил! — глаза его были полны слез. Карантир растерялся, он не ожидал таких признаний, а тем более, одобрения своих поступков со стороны представителей Третьего Дома. А еще Карантир не умел утешать. Он и сам сейчас был в плену болезненных воспоминаний о его Халет. Да и как утешать его, если этот дурень сам отверг то малое, что послала ему судьба? Да если бы Халет только захотела остаться с ним, он бы носил ее на руках! Каждому дню рядом с ней радовался бы как благословению Валар! Окружил бы ее почетом, до последней минуты он был бы рядом с ней. До самой последней… — Выпей еще вина, Айканаро, — наконец произнес он, — Вино поможет тебе успокоиться. Аэгнор жадно припал к кубку с вином и выпил его почти залпом. — Я налью еще, — сказал Карантир, беря из рук кузена кубок и снова наполняя его вином заодно со своим, — Расскажи мне все, что хотел рассказать, и тебе станет легче. — Прошу тебя, расскажи мне о Халет, Владычице халадинов, — прозвучало из уст Аэгнора. Он смотрел на грозного, известного взрывным нравом кузена Морьо мокрыми от слез глазами. Бледный, со сжатыми в струну губами, он торопливо отпил из поданного ему кубка, волосы его отливали слабым золотым светом в отблесках догоравших свечей. Тут пришла очередь Карантира сделать несколько больших глотков вина. Опустив взор, Морьо с силой сжал в руке свой кубок. Заговорил он не столько для своего слушателя, сколько для самого себя. Ему хотелось высказать вслух то, что он годами копил внутри, будучи вдали от нее. — Халет была нам ровней! Нет! Она превосходила нас во многом… Такая ниссэ, как Халет, была достойна не только принца крови из квенди, но и любого короля! Не о себе она думала, проживая отведенное ей время… Она была бесстрашна, непокорна… Эта дева мудро владычествовала над своими подданными и достойна восхищения, — он резанул Аэгнора острым, болезненным взглядом, — Она выбрала свой путь — уйти со своими людьми далеко на запад. Халет покинула меня, увезя с собой нашу новорожденную дочь, чтобы жить в лесах Бретиля под покровительством Тингола и Финдарато. Мы не прожили вместе и двух лет. Когда ее феа отправилась в небытие, я обрел Мирионэль — редчайшую драгоценность, в сравнении с которой меркнет любой сильмарил. Теперь я живу, теша себя надеждой, что после моей смерти в погоне за проклятыми камнями отца, моя душа, раз уж Намо проклял и ее, растворится в том самом небытие, в которое канула душа Халет. Карантир помолчал, постепенно погружаясь в некое подобие транса, и продолжил, сам толком не понимая, почему он это говорит: — Ты сможешь встретить свою возлюбленную в Возрожденной Арде. Когда предстанешь перед Намо, проси за нее и, я убежден, ты воссоединишься с ней. У тебя есть еще надежда… А сейчас скачи к ней — какою б ни была… Ведь ждет, и не мудрых речей твоего братца, не посланий в стихах, а тебя, златовласку, живого из плоти и крови, чтобы прижал к себе, был рядом… Морьо говорил, а перед глазами у него стояла картина его воссоединения с Халет. Ее лицо было таким, каким он его помнил, объятия тоже — крепкие и сильные, а тепло ее тела манящим и родным. Айканаро больными глазами раненного животного смотрел на Карантира. Слезы медленно и беззвучно текли из его больших раскрытых глаз по горящим ярким румянцем щекам. Четвертый сын Феанаро прикрыл глаза, давая волю воображению. Айканаро прошептал по осанве: «Спасибо, Морьо» и, стараясь не производить шума, покинул его комнату. Лорд Таргелиона недвижно сидел в кресле, в полутьме одной из гостевых комнат замка Барад-Эйтель, прикрыв глаза, приложив ладонь к горячему лбу и полностью погрузившись в собственные воспоминания. Халет осталась где-то там, словно рельефная скульптура из благородного черного мрамора, вырезанная в стене его души.