Кровавобородый

«Будет справедливо признать, что большинство из нас были удивлены силой и успешностью его правления. Всего за несколько месяцев тяжелая тень запустения отступила от Эребора, разрушенное заживало на глазах, тишину разгонял живой голос, и красота и величие подгорного царства пробуждались, загорались вновь. Он трудился со всей своей силой, не позволяя себе даже минутного отдыха, если не считать того времени, что он проводил на охоте. Очень скоро эта новая жизнь начала гранить его по-своему, под новую его оправу. Что-то хищное проявилось в его лице, усталость и голод - он никогда не бывал в пиршественном чертоге и отказывался почти от всей еды - заострили его черты и глубокой густой тенью обвели глаза. Вороново это оперение, которым на моих глазах обрастала птица совсем другой породы, пугало нас, тех, кто так недавно с ним бок о бок измерил шагами полмира и видел его тем, кем он на самом деле был». Отняв перо от исписанной страницы, Ори задумчиво поднял взгляд к резным сводам зала. Вокруг эхом отдавались голоса и шаги, гремели удары кирки о камень - медленно, неохотно, но темная тишина Казад Дума отступала, и вместо черного яда орочьих ратей по каменным жилам этих коридоров и залов скоро вновь побежит золотая кровь их вернувшихся хозяев… Мысль эта, внезапно двусмысленная, нехорошая, заставила хрониста вздрогнуть. Вытерев перо, он придвинул к себе книгу и продолжил писать, вернувшись мыслями в надежное, проверенное прошлое. «Молодой король наш не давал себе передышки ни в чем, не желал есть, потому что еда теперь была горька, как на тризне, не мог спать, потому что сон не был могильным, и считал, что может все это выдержать. Я долго знал его, и помню, что это была извечная его ошибка - считать себя способным справиться с чем угодно. Но что делать - юность цветет этим, как пруд лилиями». *** Минувшей ночью Кили почти не спал, ничего не ел весь день, но вместо голода и усталости чувствовал только вызывающий азарт: что, и это выдержу, и с таким справлюсь? Глупый этот вызов, собственному телу брошенный, развлекал его всякий раз, когда дела не давали отправиться на охоту. В конце концов, только короткий клинок и бездоспешная голая жизнь были у него против оголодало-безумного зверя, и все же он остался цел и вышел победителем. Та первая охота одела его в броню лучше митрила, и он любил проверять ее всем, чем мог: опасной охотой, рабочим изнеможением, бессонной своей голодовкой… Ойна и Балина тревожило это, но от отмахивался от их беспокойства. Прежде Фили с настырной заботливостью волновался за него, и теперь Кили с до мяса обжигающим стыдом вспоминал, с каким раздражением отвергал эту заботу - и с удвоенной злостью отвергал заботу всех других. Вновь отказавшись спуститься в трапезную, Кили отвернулся от укрытого пергаментами стола, показывая, что разговор окончен. Балин бережно свернул старую карту Горы и окрестностей, разглядывая которую, они все утро обсуждали внешние укрепления и решали, как скоро следует восстановить их. - Я передам твое слово мастерам, - сказал он и, помедлив, вымолвил осторожно: - Но есть еще Воронья высота. Кили смотрел на полированный простор малахитовой стены впереди и видел там, в туманных каменных узорах, мертвые коридоры проклятой башни. - Пусть ее больше не будет, - сказал он, подняв взор на Балина. Он сам бы пошел туда с киркой и гром-камнями, но знал, что не сможет. Это место было сильнее его. Но он уже не просто Кили. Он король, а у короля есть армия и подданные, чтобы делать то, с чем одному ему не справиться. Балин кивнул и вышел из его чертога, а немедля вслед за ним в дверях явился Бофур. - Государь. У Бофура обращение это выходило странно, звучало не так, как у других. Он не был неуважителен или насмешлив, нет, но он не вкладывал в этот титул того, что вкладывать полагалось. Звал его точно так же, как и по имени. И отчего-то это было приятно. - Я в Дейле был, на ярмарке. Вот, подумал, тебе пригодится, -с этими словами Бофур протянул Кили небольшой сверток. Хмурясь, Кили принял этот подарок, развернул, и из кокона мягкой вытертой кожи золотой бабочкой родилась скрипка. Изумительно красивой работы инструмент, не для их народа сотворенный иноземным умельцем: слишком уж тонок гриф, слишком рядом друг к другу струны, но так заманчиво прекрасный, что не попробовать сыграть нельзя. Он давно не играл, да и никогда не был таким уж любителем. Когда нужно было о чем-то сказать, он слова выбирал для того, а не музыку, и не за смычок, а за лук хватался, когда рвалась из него злость или лишняя забродившая сила. Он подхватил музыкальное умение это, как и много чего еще, за Фили. Воспоминание обожгло его, пальцы чуть не до хруста стиснули скрипку, и тлеющий яростью взгляд его пригорел к Бофуру. Но никакие слова у него так и не сошли с губ. Возможно, потому что Бофур их и не боялся. Кили только кивнул и отвернулся, отложив скрипку на стол. Ночью, лежа без сна уже совсем недалеко до рассвета, Кили вспомнил об этом подарке. Измученный усталостью разум полыхнул злобой, и желание разбить проклятую, не нужную в каменном его мире деревяшку о стену подняло его на ноги. Полированное светлое дерево мерцало нутряным своим перламутром в еле живом свете красных углей в очаге. Фили играл на скрипке. Он не мог уничтожить его вещь. Отсвет огня на лакированном боку скрипки как будто осветил что-то в его мыслях, и Кили понял, что так же думал и о власти своей, об Эреборе. Ради этих сокровищ, ради каждого этого коридора и зала Торин отдал свою жизнь. Отказаться от этого, оставить хоть дюйм этой так дорого купленной земли в небрежении было бы оскорблением его памяти, и жажда отдать эту последнюю дань изо дня в день поддерживала в нем силы действовать. На следующий день, как обычно начав его раньше рассвета, Кили навестил самоцветные выработки и обошел залы, где кипела работа строителей и кузнецов, считая должным посвятить хотя бы время свое и слово, раз не силы, тем, кто трудился, исполняя его приказания. Позднее, уже поднаторев довольно, чтобы не стыдиться за себя рядом с мастерами, он стал трудиться с ними вместе, сегодня в шахтах, завтра за резьбой на колонне или у огня в кузнице, но пока он был еще слишком неумел для такого. Явиться на Воронью высоту, где сегодня занято было множество, он так и не сумел себя заставить, но, чтобы не быть совсем малодушным, поднялся на стену над великими вратами Эребора и взглянул в сторону башни. Контур ее четко выведен был против пасмурного белого неба. Взгляд соскальзывал с этих проклятых камней, и вместо Высоты Кили стал смотреть во все другие стороны, пока его внимание не привлекло движение на ведущем к воротам мосту. Празднично-рыжим плащом струились по ветру ее волосы. С высоты стен можно было бы ошибиться, но ее не узнать он не мог. Снова в привычном единении поднялись в груди разом два чувства: нерассуждающей радости и злости на себя за эту самую радость. Он не желал ее видеть и ненавидел себя за то, что сам собственному приказу не подчинялся. - Господин, - взбежав на стену, обратился к нему привратный страж. - Посланница эльфийского владыки хочет говорить с тобой. *** Владыка Трандуил взглядом указал на лежавший перед ним сверток. - Отдай это Королю-под-Горой, - сказал он. - Он и его спутники покидали нас в такой спешке, что оставили кое-что свое. Тауриэль склонилась в коротком поклоне, взяла сверток - тяжелый и жесткий, железно холодивший пальцы сквозь обернувшее его полотно. Оружие. Гадая, почему именно сегодня владыка вспомнил о давно отобранной у пленников стали, она покинула королевский чертог и откинула ткань, взглянула: в свертке были два одинаковых коротких клинка, несколько кинжалов и лук. *** Два клинка-близнеца, принадлежавшие Фили. Торин перековал в них двуручный меч их отца, поделив эту славную сталь на двоих его сыновей, но пока Кили дорос до того, чтобы хоть начать управляться с тяжелым серьезным оружием, Фили так навострился драться обоими мечами разом, что Кили не стал забирать у него свой. Не для чего было: ему не нужно было держать в руках принадлежавшую отцу вещь, у него был Фили, с отцовским оружием и с превосходством старшего, чудесно свой, пускай и выше во всем и всегда. Кили поднял глаза от принесенного Тауриэль свертка к ее лицу. - Я… Спасибо. Она кивнула в ответ. Взгляд ее не оставлял его ни на мгновение, и он опустил голову, снова глядя на оружие у себя в руках. Клинки Фили тускло сверкали в зеленом полумраке привратного чертога. Это было любимое его оружие. Может быть, случись оно с ним в том бою, все кончилось бы иначе… Кили знал, что это не так, что никакой меч не поможет против армии, но мысль эта не уходила. Тишина вокруг, как и в прошлую их встречу, начала густеть, точно неподвижный воздух перед грозой, тяжело давить на грудь. - Я не знала, что ты лучник, - вдруг сказала Тауриэль, и в ее голосе ему почудился вызов, что-то веселое и вольное. *** Едва покинув дворец, Тауриэль отложила в сторону остальное и взяла в руки лук. Из незнакомого дерева сделанный, он распахивал свои крылья не так широко и долго, как ее собственный, и был неудобно короток для ее руки, но когда она попыталась натянуть его, всех ее сил едва хватило, чтобы самую малость сдвинуть с места тетиву. Она улыбнулась этому очередному различию, черно-белому контрасту меж ними. И вдруг придумала, что можно сделать. *** Кили настороженно взглянул на нее, а Тауриэль улыбнулась. - Никто не владеет стрелой и луком лучше эльфа! - воскликнула она. - Но всякие случаются чудеса. Может быть, окажется, что ты получше меня мастер!.. Он отлично видел, что она дразнит его, и понимал, куда она старается его этим подтолкнуть, но все равно отчего-то не против был ей подыграть. - Может, и окажется, - согласился он. Ее глаза солнечно блеснули. - Идем? - спросила она. На мгновение Кили захватил нерассуждающий и какой-то безумный восторг, как будто он задыхался и тонул на страшной глубине и вот наконец вынырнул, снова вдохнул воздух, а не воду. Захотелось броситься вперед бегом, вместе с ней, в жизнь снаружи со всеми ее состязаниями, но он опомнился и покачал головой. - Не сейчас. Встретимся на закате, у озера, на левом берегу, - сказал он и неловко, отвыкнув уже, пошутил: - Мы в темноте отлично видим - у меня будет фора. *** Тауриэль сбросила с плеча ремень колчана, стряхивая с себя эту боевую паутину, до ссадин впивавшуюся в усталое сердце, отложила лук и, прислонившись спиной к дереву, прикрыла глаза, из-под ресниц глядя на ослепительный алый закат. Одинокая гора казалась черной против этого пылающего неба, острый кусок угля посреди пожара... Рядом хрустнувшая ветка и шум близящихся шагов заставили ее вздрогнуть и очнуться от растерянных своих размышлений. Она поднялась на ноги и обернулась к стене деревьев у себя за спиной, и только когда трое выступили из багрового закатного сумрака, поняла запоздало, что Кили пришел бы не с этой стороны. Трое мужчин, люди, в одежде вперемешку богатой и рваной, вооруженные всем, что можно было отобрать у мертвецов. Угроза шла от них душным потно-кровавым запахом. Подобная встреча никогда прежде не испугала бы Тауриэль - она была больше готова встречать незнакомое с оружием, чем с улыбкой. Но не сегодня. Она так искала мира с самой собой, что забыла о разлетевшихся вокруг поля боя осколках войны, и руки ее оказались пусты в тот самый миг, когда нужно было защищаться. Только лук был с ней, беззаботно брошенный на земле неподалеку, и дотянуться до него она не успела.