Кровавобородый

"Здесь лежит Фили, сын Бьярта, от крови Трора, Короля под Горой". Холодная плита, исчерченная рунами, жгла морозом ее руки, к вырезанным в камне словам было больно прикасаться. Это была будто битва, столкновение силы - ее и смерти - здесь, на самом памятнике могущества последней, и Дис стискивала пальцы на краю гробницы, покуда холод не отступил, покуда камень не согрелся теплом ее прикосновения. За спиной ее раздались шаги, и она обернулась навстречу Нори. - Я слышала о деве из эльфов, что спасла Кили жизнь, - без предисловий заговорила Дис, удержав его, склонившегося было перед нею в глубоком поклоне. - Ты слышала далеко не все, госпожа, но самое важное. И то, что она вовсе не из нашего народа, не отвращает тебя от нее? Дис захотелось засмеяться. В самом деле... И она еще негодовала, услыхав от старшего сына, с кем тот надумал жизнь свою связать!.. Та, кого она когда-то считала пустоголовой вертихвосткой, не успела надеть траур - потеряв рассудок, ее жизнь оборвал один из тех, кому она равнодушно давала надежду, в тот самый день, когда Двалин вернулся в Синие горы со страшными своими вестями. Дис помнила улыбку на ее красивом мертвом лице, и полюбила ее за одно это, за то, что она счастлива была уйти вслед за тем, кого любили они обе. Когда-то ей в глупой материнской ревности казалось, что Фили прельстили стекляшки вместо истинно драгоценного камня. Кили же и вовсе предпочел отражение звезд в ночном пруду. Но это было не важно. - Мне все равно, кто она, если она может сохранить моего сына в живых, - вымолвила Дис с невнятной Нори трудной улыбкой, отблеском ее мыслей мелькнувшей на губах. - Разыщи ее. Я знаю, ты можешь. - Уже отыскал, - последовал спокойный ответ. Это показалось Дис знаком, ответом не от Нори - от Силы куда выше, и отчаянная надежда горячим восторженным выдохом опалила ей сердце. - Зачем? - спросила она удивленно. - У меня в том своя корысть, госпожа, но недалече от твоей. Мне мой брат живым нужен. Дис кивнула. Ори, конечно. Ори, Гимли, все другие, молодые и еще слишком мало верящие в то, что не бессмертны, но зато поверившие в Кили как в того, кто однажды и впрямь показался бессмертным… - Я отправлюсь сегодня же, - решила она. - Где мне найти ее? - Она очень далеко, госпожа. Но я послал ей весть. Она вернется. - Ты так в этом уверен? Нори улыбнулся и поклонился ей, прощаясь, и поклон этот был будто дружеским подмигиванием: - Я знаю, что сказать женщине, чтобы вернуть ей надежду. *** Тауриэль покинула Дейл той же ночью, ускользнув не прощаясь с долго еще, должно быть, горевшего и сиявшего праздника. Кратчайший путь к Мглистым горам шел через Великий лес, но она никуда не спешила, а вновь возвращаться, ступать по своим собственным следам ей было невыносимо. Земли окрест были пустынны, но все равно она шла не по открытому простору, а по краю леса, вплетая себя тонкой ниточкой в его тяжелое полотно, прячась за деревьями от глаз любого, кто мог бы оказаться поблизости. Неделями она не произносила ни слова, и когда вдруг поняла это, принялась изредка петь сама себе, едва слышно, чтобы было бодрее шагать. Она сбилась со счету дней, что пролегли цепочкой ее тихих шагов меж ней и Одинокой горой, когда возле леса начали появляться обжитые места. В зарослях попадались ей охотничьи силки, нехоженый лесной простор прочерчивали тут и там робкие узкие тропы - дурная слава Лихолесья никому не давала ступать по нему по-хозяйски. Издалека слыша шаги, Тауриэль уходила глубже в лес, избегая встреч и никому не позволяя нарушить свое одиночество. Она берегла его и лелеяла, как дитя - ушибленную руку. В один из последних дней под родной тенью Лихолесья она впервые с самого праздника в Дейле встретилась лицом к лицу с живым существом. В силках, запутавшись простреленной лапой в нитяной ловушке и беспомощно тявкая, попалась ей раненая лисица. Тауриэль освободила ее, но измученный зверь не смог уйти, и, подчинившись, должно быть, жалостливому родству их масти, Тауриэль попыталась тронуть рану. Лиса изгрызла ей руки в кровь, пока она тащила из раны старую обломанную стрелу, и чуть только она разжала руки, шатким бегом утекла в кусты. А Тауриэль смотрела на свои растерзанные пальцы с глупой обидой до детских смешных слез. Она ведь хотела помочь!.. День сменялся днем, она шла и шла дальше, и в конце концов Лихолесье осталось позади. Пришлось выйти под солнце из зеленого сумрака знакомого до каждой тени древесного мира. По-прежнему Тауриэль старалась держаться в стороне от тракта и от людских поселений, и хоть ей редко встречались другие путники, да и те были безобидны, она чувствовала себя опасно беззащитной, все быстрее и быстрее шагала вперед, как будто торопясь исчезнуть с открытого простора, из-под чьего-то внимательно следящего за ней взгляда. А вскоре последить за другими довелось ей самой. Проходя мимо одной из небольших деревушек неподалеку от речного берега, Тауриэль увидела играющих на окраине детей. Хохоча, бегая меж когтистыми шиповниковыми кустами под прохладным вечерним небом, с боевую сталь воплощавшими деревяшками в руках, они играли в битву. Остановившись в тени приречных деревьев, Тауриэль смотрела на них, на упоенное всемогущество понарошку, с каким они бились деревянными своими клинками с репейной порослью и друг с другом. Однажды она была такой же. Точно так же мнила себя всесильной, непререкаемо в безопасности, раз острый клинок держала в руках и знала, как нужно бить им. Она могла одолеть гоблинов, пауков - но не страх. От него не защищало оружие. Игра обратилась вдруг внезапно грянувшей ссорой, веселые голоса детей вспыхнули злостью, и, очнувшись от раздумий, Тауриэль обнаружила, что смотрит на уже опустевшее место - дети убежали. Остался только один - одна, девочка. Она сидела на земле и баюкала ушибленную или пораненную руку, и щеки у нее были мокрые. Мальчишки отчего-то рассорились с ней и оставили ее. Одну с ее болью. Внезапная острая жалость, почти страдание, пронзило Тауриэль. Она хотела было выйти из-за деревьев, но побоялась, что девочка испугается — отчего-то она была твердо уверенна, что ее должны пугаться. Целительный попутный лист рост здесь всюду, он помог бы от ссадин и боли. Оказалось, девочка о том и сама знала - она обернула руку этими листьями, и хоть едва ли так уж больно до сих пор было, слезы ее все не утихали. Тауриэль вновь решилась было выйти, уже шагнула из-за деревьев, но тут остановил ее шум других шагов - вернулись двое мальчиков из тех, что играли здесь совсем недавно. Смущенно неловкие, они заговорили с девочкой, один с горячим старанием осмотрел ее руку, второй помог ей встать. И когда они спустя несколько мгновений прошли мимо прячущейся в зарослях Тауриэль, она увидела, что девочка улыбается. Хотя едва ли ей было уже совсем не больно. Отвернувшись, Тауриэль продолжила путь, мыслями и пальцами то и дело возвращаясь к своему лицу. Порез на нем давно зажил, чуть видимой красной нитью прочерчивая кожу, давно перестал болеть, но она день и ночь ощущала его открытой раной, страшной, неспособной срастись. Так ли глубоко шла эта рана, или это она сама, своим отчаянием, своей обидой, точно ножом водила по этой царапине, вырезая на себе шрам как украшение, как хвастовство, как оправдание перед своим страхом? В стороне осталась еще недавно отравленная тенью часть Лихолесья, где разрушенный оплот Некроманта обломанной стрелой разрывал зеленую лесную плоть, золотое облако Лотлориена по ту сторону Великой реки, дом Бурого мага. Тауриэль вышла к Старому броду, когда весна уже вступила в свои права, и юное светлое солнце тысячью искр пламенело на стремительной темной воде Великой реки. Мглистые горы поднимались впереди совсем уже близко. Лесная мантия стекала длинными складками с их каменных плеч, и Тауриэль со вздохом облегчения укрылась в привычной тени чужих теперь деревьев. То и дело встречались ей небольшие поселения у самого края лесов, и тогда она уходила дальше в чащу. Так было и в тот день. На закате свет выманил ее из глубины шепчущих зеленых волн ближе к кромке леса, и, замедлив свои бегущие шаги, Тауриэль шла и смотрела на небо сквозь головокружительную высоту сосновых сводов, на косые лучи алого сияния меж бронзовыми колоннами стволов, тут и там вспыхивавшими золотыми смолистыми каплями. Смешок долетел до нее, погасший во внезапно слишком полной тишине, а затем тишина эта лопнула шорохом одежды, шепотом на два голоса и незнакомо-внятным звуком поцелуев. Призраком она натолкнулась на чужую жизнь и обрела вдруг плоть, широко распахнувшиеся глаза и бросившаяся в лицо кровь вдруг сделала ее неуклюже настоящей. Неловко запнувшись о корни и плечами цепляясь за деревья, Тауриэль метнулась назад в чащу, вспугнутая собственным шумом, как дикий маленький зверек. Увиденное жгуче жило под веками. У девушки было нарядное красное платье и кольца на пальцах, пальцах в темных волосах того, кого она целовала, и его вышитый плащ покрывал ее, как волна покрывает берег. Откуда ей знать это, она никогда не видела море… Бег вынес ее на поляну, и она долго стояла там, прижав к щекам ладони, и думала, думала… Она многое не видела, так же, как море, но знала, что это, так почему же сейчас оказалась так поймана врасплох? Теперь-то она слышала летящую по ветру музыку, чувствовала запахи дыма и меда, видела сквозь сплетение деревьев трепещущие огни - должно быть, сегодня здесь был праздник. Пир огненного света, в пламени небесных и земных костров. Было бы ложью думать, что никогда этот огонь ее не касался. Она помнила свой детский безраздельный восторг перед Владыкой Трандуилом и то, как в пылком безмолвном порыве она старалась во всем быть первой и лучшей, чтобы заслужить… что-то, прежде чем взросление остудило это смутное чувство и навсегда отделило в ней сердечный жар от благодарной любви воспитанницы к давшему ей приют и заботу. Всю ее жизнь рядом был Леголас, вечно верный друг, совсем будто бы брат ей, но волнующе чужой, красивый, как сталь и туман, и она любила его бесполой дружеской любовью, но знала, что порою оба они смотрят друг на друга и неуверенно ищут иное чувство, не зная даже, в самом ли деле хотят найти. И она рада была, что он молчал об этом - ведь иначе она не знала бы, что сказать в ответ. А… С громким хлопаньем крыльев рванулась из зарослей перед нею птица, и Тауриэль очнулась. Заняв непослушные мысли словами песен, а когда те кончались - счетом собственных шагов, она продолжила путь. *** Тысячью глаз он смотрел на нее и тысячью ушей слышал ее шаги: янтарный взор раненой лисицы нес ему видение её растерянного лица, рой светляков отмечал для него во мраке ее убегающую поступь, на мягких крыльях филина долетал до него ее тихий голос, в брошенном одиночестве перед темнотой и тишиной борющийся песней со страхом, и за многие мили от нее он чувствовал в ее сердце нужду такую сильную, что она сама есть боль. «Да, они умрут. Сегодня, завтра, год спустя или через сотню лет. Какая разница?» Бессчетные белые звенья ожерелья сонмом веков тянулись перед глазами и не теплели под его пальцами. Разве даже день - это мало?