Лифт

В моей вселенной нормальных людей нет. Вернее, их там быть недолжно. Я впадаю в шок, когда они приходят в мою жизнь. Приходят, как правило, по собственной инициативе и без приглашения. И начинают охуевать… Я давно не знаю ответов на стандартные вопросы. Я не знаю, как меня зовут, холодно ли мне и какой мой любимый фильм. Но я знаю, какого цвета свет в конце туннеля, я знаю даты образования моих любимых групп, я знаю биографии вымышленных людей, трактовку многих снов и правду на десять лет вперёд. Я не знаю, чем я привлекаю нормальных людей? Меня просто недолжно быть в их мире, там, где есть работа в офисе, компьютерные игры, сериалы, клубы с неживой музыкой. Меня нет во вселенной бизнес-ланчей, айфонов и пятничных пьянок. Меня здесь нет! Продавленный матрас на грязном полу, дым сигареты поднимается к разрисованному потолку. Иногда бывает так хуёво, что хочется, чтобы стало ещё хуже. Через пару часов меня отпустит, и я снова опущусь в свой личный ад. А пока что меня распирало от оргазма мозга. Маленьая щекотка в коробке черепа, которая разрастаясь охватывает всю подкожную мякоть. Моё тело было недвижимо и бренно. Эффедрин - дешёвая альтернатива бухлу и траве. Что-то вроде «винта» для бедных. Никто кроме меня и Молоха не понимал этого дерьма. Где мой гид в мире аптечных наркотиков? Виснет где-нибудь на турничках. ЗОЖ – это хуже смерти для наркомана, это гибель личности. Мне хотелось бы умереть раньше моей личности, я верю, что эта искра больного сознания продолжит жить даже после смерти. Я был уверен в силе своего разума, особенно сейчас, когда я не чувствовал своего тела. Кому вообще нужна эта оболочка, которую надо кормить, поить, одевать, мыть, спаривать с бабой? Мне это не надо. Я дух бесплотный. Будильник. Пора возвращаться в мир людей. Я собрался и пошёл на репетицию, хотя не испытывал особого желания что-то делать. Все движения удавались мне легко, если о них не задуматься. Я ощущал себя призраком в машине. Механические движения: взять куртку, чехол с басом, надеть ботинки. Я заглянуть в зеркало и увидеть там следы вчерашнего макияжа. Надеть очки, чтобы не смывать глаза. Очки – часть моей социальной защиты от внешнего мира. Они спасают меня от прямого контакта с глазами людей в метро. Я привык, что со сменой имиджа на меня стали пялиться и фотографировать. Без ложной скромности скажу, что выглядеть я умел всегда и везде. На репетиции почти не разговариваю, лежу на мягком полу, дёргая струны баса. Нам всем насрать друг на друга. Мы даже почти перестали разговаривать. Терри сегодня нет. Мне проще без барабанов. Сейчас я бы просто оглох. Всё тянется слишком долго. Мои песни бесконечны и мучительны. Начинает попускать. - Я в «Бурбон», - говорю после репы. - Ты офигел? Там дорого, - говорит мне Кролик. - Деньги тянут мне карман. Без них проще. Никаких фальшивых друзей и обязательств. *** Я жопой чувствую некоторое дерьмо, но ещё не ощущаю всю его фееричность. За столиком у окна знакомый носатый силуэт. Герман. Я хочу спрятаться от него, дабы избежать очередного язвительного разговора. Кролик думает иначе, и виляя задницей, направляется к нему. Жопа и укол ревности действует на меня странно, в этот миг я её почти люблю. - Привет! – говорит она, расплываясь в улыбке. Герман оглядывает нас своим немного мутным взглядом. - Садитесь, - говорит он, тяжело вздыхая. Я не вижу в нём особо радости по случаю встречи с нами. Ему не хочется видеть меня так же как и мне его. - Как дела? – спрашивает Кролик. - Полное дерьмо. Опять срусь с Максом, - он закурил сигарилу и продолжил чуть более спокойно. – Он достал меня своим нытьём про Элис. Любовь и все дела. До кучи он подцепил типа на улице. Он странный. Знаешь, словно собрание всех его галлюцинаций. Макс говорит, что это Призрак Рок-н-ролла. Он играет как бог и ни слова не говорит без сарказма. - Так это у тебя от него багет? – выдаю я, наплевав на осторожность, я просто хочу чтобы это нелепое общение завршилось. – Он чё играет лучше тебя? - Если бы дело было только в музыке, - Герман отвечает неожиданно спокойно. Мы заказали себе виску-колу. Платил, как всегда, я. - Невыносимость какая-то, - сказал Герман. – Я только из гастролей по Восточной Европе. Посмотрел на нормальную жизнь. Знаешь, как-то паршиво стало. Не хочется сюда возвращаться. Уже готовлю документы в Лондон. Иначе я просто не вылезу. Пора валить, - в его голове чувствуется какой-то глубокое отчаянье. - А Макс? – спрашивает Мария. Мне кажется, что она надеется на то, что он останется здесь… останется с ней. - Куда же я без него!? Он без меня сдохнет. Человек, который не знает, как включить газ и вообще плохо ориентируется в реальном мире. А так у меня два долбоёба. Один плохо контактирует с действительностью, второй вечно пытается что-то разнести. Я смирился, потому что это моя группа. А во мне клёкочет странная злоба, мне до сих пор тяжело смириться с несправедливостью этого мира. Мне тяжело представить, что есть люди, обладающие деньгами и возможностями. Мне страшно представить музыканта сытым. Я презираю деньги, потому что у меня их нет, так же как не люблю красивых женщин, только потому, что они меня не хотят. Мы говорим о чём-то бессмысленном. Обсуждаем общих знакомых и положение на музыкальной сцене. Телки просят Германа рассказать про Европу, он отделывается общими фразами и меняет тему. - Пойдёмте ко мне? – предлагает Герман, - Кто-то должен разбавить этот ад. Я хочу оторваться перед отъездом. Вспомнить былое. А то пью обычно только в окружении Макса, Дани и Джеффри, с остальными мало сталкиваюсь. Меня удивляет такое предложение, но я соглашаюсь от нечего делать. Всегда хотелось узнать, как живут богатые типочки. Среди коммунальной нищеты моих друзей это действительно было бы экзотикой – трехкомнатная квартира на Китай-городе. Затхлый воздух Вороньего Гнезда навевает ассоциации со склепом: смесь дешёвых сигарет, вишнёвого табака, благовоний, краски и ветхих стен. Даже не верится, что здесь живут люди. Выцветшие жёлтые обои пестрят надписями. С потолка свисают засушенные до черноты букеты роз, ожерелья из перьёв, костей и женского белья. Я был в разных домах, но это было самым фееричным из всего, что я видел. Мы проходим на кухню, оттуда разносятся возбуждённые голоса. - Всё протухло... люди, идеалы, время. И говно... даже говно и то протухло. А ведь, казалось бы, смерть не может умереть. - Меня достал твой негатив, мэн, ты болтаешь словно радио. Тебе безразличны мысли и чувства других людей. - Я тебе объяснял, что я под феном. Если не говорить, то можно впасть в депрессию. - Да мы все под феном, но мудаком-то быть необязательно. Спорили Макс Тот и какой-то кучерявый тип, покрытый татуировками. Я догадывался, что это и есть данный чувак, о котором говорил Герман. Перед ними на столе красовалось несколько белоснежных дорог, при взгляде на которые у меня невольно зачесался нос. Рядом, уронив голову на стол, спал Дани. Из чёрного гнезда его волос торчали перья и окурки. - Уверните звук, - внезапно говорит он, не просыпаясь. Тот кивнул нам. Он смотрит на бонг, дороги и водку, пытаясь сделать свой сложный выбор. Это всё, что занимает его мир сейчас. Он вдруг опомнился и протянул мне свёрнутую гривну. - Сувенирчик из Одессы, всегда нюхаю через него. Я не прочь нюхнуть. Что может быть лучше микстуры, виски и фена? Тёлки почему-то отказываются. Герман тоже. - Как у вас это дерьмо ещё из ушей не лезет? - почти шипит он. Мы трём о музыке, немного о книгах. Я рассказываю о своей группе. Призрак немного в ступоре от моих идей. Я умею ставить в тупик своей концепцией. Я слишком много и красочно говорю. Балаган бреда и вечная чесотка в носу. Словно песок или битое стекло. После пятой дороги у меня течёт кровь из носа. Тут я понимаю, что это финиш. Кролик вытирает мне щи. Мария пытается утащить Макса поебаться, но он больше занят собой и своей телегой про героин, о котором он знает только в теории. Затем продолжает доканывать Германа песней про метамфетамин: «Вчера я был у строго Реальных людей. Там отдыхало много Нимфеток и блядей. Я спел им на гитаре, И все женщины были мои, Но женщины меня не расслабляют. Меня расслабляет грамм speed'а, Рулон фольги, Отсутствие работы И кошка - четыре ноги» Это такое днище, что даже мне хочется дать ему пизды или кинуть ноут в окно. Призрак говорит про то, что невозможно слушать русскую музыку, а тем более слушать через эти хуёвые колонки: «Хуё-моё, вы же все музыканты, вы должны это понимать!» *** Я лежу на диване, покрытом искусственным леопардовым мехом. Я не знаю, почему именно эта деталь бросается мне в глаза, несмотря на то, что меня корчит от боли в сознании. Я обливаюсь потом. Иллюминация давит на глаза. За окном сверкает молния. Это как умереть от передоза в какой-нить «Студии 54» в разгар адской вечеринки. В горле сухость. В носу свербит. Конечности сводит судорога. Я не помню, от какой дряни я торчал вчера, но сегодня это пиздец. Искусство лезет из отчаянья. Сытый гедонизм убивает любого. Я знаю это и из последних сил стараюсь не выть. Когда тёплая влага «Столичной», получаю долгожданное освобождение. Прежде чем лечить людей от алкоголизма и наркомании, постарайтесь сначала вылечить мир. Я не в силах смотреть на него трезвым. Чуть позже, я замечаю ряжом какую-то рыжую бабу. Именно она притащила мне водки. Мне пофиг на её шикарные сиськи и изящную плавность движений – я намерен напиться до нирваны. Когда я трезвый, я молчу. Сейчас меня не заткнуть. Подробности моей дурацкой жизни лезут из всех щелей, подобно говну из мясорубки. Вещаю про свою бывшую, про то, как засовывал кулак ей в пизду, и как далее в ход пошёл телефон, на который мы неоднократно звонили. Вспоминаю, как трахал бабу при менстре в сортире. И в память вновь возвращается тот странный запах скотобойни и освежителя воздуха – дешераздирающй коктейль мерзости. - Твои истории охуенно помогают блевать, - говорит тёлка. - Спасибо, я напишу сборник для тебя, а лучше аудиокнигу, - мне явно льстит это негативное внимание. В моей жизни дерьмо мешается с дерьмом, образуя новый уровень. И это я тоже озвучиваю, слыша как в дверном проёме появляется Призрак Рок-н-ролла. Он звенит браслетами словно колокольчиками. Садится на пол, прислонившись к стене, недалеко от меня. - Знаешь, жизнь – это лифт, который ездит по уровням дерьма и с каждым разом он поднимается всё вышел. - Хорошо сказал, - поднимаю голову с коленей. – За это надо выпить. И мы выпиваем, собирая мелочь на вторую бутылку. - За уровни дерьма!