Алогично

Аннализа никогда не рассматривала своих студентов с сексуальной точки зрения. То есть, как и любая женщина, она отмечала — кто хорош собой, а кто не очень, у кого есть обаяние и харизма (адвокату они нужны позарез), а кто отправился на юридический факультет, не обладая нужными данными. Да, она оценивала их, как товар на рынке, выбирала лучших в работе, знакомилась с ними поверхностно, как с предлагаемым делом, прикидывая, стоит ли браться. Но Аннализа никогда не испытывала ничего к мальчишкам. Все они были зелены, глупы, малоопытны и большинство не имели ничего, что могло бы её заинтересовать. Они видели в ней преподавателя, юриста, стерву, а не женщину — в свою очередь, она не замечала в них мужчин. Всё честно и логично. Мужчины, входившие в жизнь Аннализы, были другими. Точнее, она искала в них другое. События юности наложили отпечаток на всю её дальнейшую жизнь, провели линию недоверия к мужчинам, отторжения, переходящего в ненависть, боязни чужих рук, тела, губ. От этого избавил её Сэм — профессор Киттинг, преподававший у неё психологию на первом курсе. Он был старше неё на несколько лет и уже женат; это не остановило его, а ей он был отчаянно нужен. Или не он, но хоть кто-то, кому она смогла бы открыться, показать всё то, из-за чего она волком смотрит на юношей в своём классе и шарахается от любого мало-мальски длительного прикосновения. Сэм действительно был первоклассным психологом – он, как бы она ни юлила, ни таилась и ни закрывалась, смог найти тот самый надлом, дыру в законе. Она даже была счастлива с ним — несмотря на его бывшую жену, которая не оставляла их в покое первые годы их брака, ненавидящую её золовку, толпу влюбчивых студенток (таких же глупых, наивных, проблемных, как она сама) и собственные сложности. Она даже начала доверять, но — не до конца. Ведь когда ты работаешь адвокатом, ты учишься не верить никому. Ей и учиться не приходилось — опасение, настороженность поселились в ней той самой ночью, пришли к ней вместе с дядей, лишившим её не только невинности, но и открытости. Работа и прошлое победили труд Сэма. Это было логично — как-то, что прошлое, когда ты постоянно ковыряешь его, вспоминаешь нехотя, не девается никуда с годами и не забывается, так и то, что оно оставляет след. Но Аннализа скрывала от него всё, что происходит в её голове — в конце концов, несложно научиться лгать, проводя время среди профессиональных лжецов. Она сама становилась обманщицей — по крайней мере, в этом она ещё отдавала себе отчёт, а значит, хотя бы с собою была честной до конца. Связывавшие их с Сэмом узы любви и брака, поначалу прочные, стали ослабевать с пугающей быстротой — так же сдавались неприступные присяжные после её оправдательных речей, — когда Сэм стал твердить о своём желании завести детей; Аннализа хотела чего угодно, но не этого. Похоронить себя, перспективы, идущую в гору карьеру — ради чего? Ради того, чтобы однажды ночью проснуться от криков изнасилованной дочери? Или от звонка полицейского, узнав, что её сын — преступник, каких поискать? Зачем? Где логика? Сэм настаивал, пытался переубедить, повлиять, — а она отдалялась. Вслед за этим пришло безразличие наравне с осознанием: никто не сможет сделать тебе больнее, чем ты сама, девочка. Подумай, включи логику: ни один мужчина не нанесет тебе такую рану, какую ты способна нанести себе сама — своим самокопанием и самоуничтожением. И она стала вести себя иначе — открыто, раскрепощенно. Кто был у неё до Нейта? Сколько их было? С кем-то она спала из-за информации по делу, а с кем-то — потому что нужно было вырваться, сбежать от светлых глаз Сэма, в которых она явно видела всю глубину его разочарования в ней. Но Нейт был особенным. Он дарил ей всё то, что должен был бы дарить больной жене — нежность, ласку, всё то, что почти сошло на нет в их отношениях с Сэмом. Вероятно, именно поэтому он продержался с ней — или она с ним — так долго: он не требовал ничего взамен, отдавал всего себя, а Аннализа принимала это и, более того, поступала очень логично: когда отдают, нужно брать, не задумываясь. Она и делала это, не в силах остановиться. Нейт прощал ей всё это, и она пользовалась этим, им, — сожаление накатывало иногда, но где-то подсознательно она знала: он простит её. Поймет и простит. Логика всегда была её сильной стороной. Именно благодаря логике она не сдавалась — никогда. Логика закрывала под замок бушевавшие в ней чувства, когда приходило время для работы. Ею она руководствовалась, выбирая студентов (лучших из лучших, и неважно, что у других есть связи, деньги, влияние), мужа, любовников, дела. Логика дала сбой, когда Аннализа привязалась к этому странному мальчишке. В нём не было ничего, что могло бы привлечь её — он не был ни сексапильным, как мистер Уолш, ни богатеньким мальчиком, как мистер Миллстоун, ни даже гением. Но что-то зацепило её почти мгновенно — и Аннализа даже не сразу поняла, что пропала. В этой привязанности не было никакой логики, которой она старалась подчинить свою жизнь, и Аннализа не понимала, что происходит. Наверное, то же чувствует прокурор, когда она выигрывает заведомо безнадёжное дело. Ей хотелось, чтобы он видел её живую. И пусть она — сломанная, недоверчивая, нуждающаяся, но она не машина, не просто преподаватель, не только суровая адвокатша — она обычная женщина. Аннализа смотрела на него — юного, спокойного, простого — и ужасно хотела оказаться на двадцать лет моложе, стать его ровесницей, ровнёй. И даже не потому, что он привлекал её (хотя бог свидетель, так оно и было, чего уж тут), а потому, что он давал ей ощущение защиты, дарил ей чувство, когда хочется довериться, чего не было уже давно. Хотелось прийти к нему, уткнуться лицом в изгиб шеи, впиться губами в ключицу — он высокий, такой высокий – и, цепляясь за смуглые плечи, рассказать обо всём, что терзает и мучает (однажды она позволила себе поддаться этой слабости; разве что телесного контакта было не так много, как ей хотелось). Не потому ли Ребекка, чем-то похожая на неё в юности в своей озлобленности, подозрительности, резкости, привязалась к нему? Потому что чувствовала, что он единственный, кто способен подарить ей комфорт и утешение? И Аннализа чертовски завидовала ей — до тех пор, пока девочка не завралась, пока не отпугнула Уэса тем, что подвела его веру в неё саму. А потом девочка «исчезла», как по волшебству, оставив после себя лишь открытую дверь подвала, и Аннализа помнит до сих пор, как её мальчик сидел на лестнице, всхлипывая — так трогательно, так болезненно, что она чувствовала, как у неё самой рвётся сердце, существование которого вообще не поддаётся логике — ведь она вырвала его, растоптала, раскромсала уже достаточно давно. И он смотрел на неё как-то по-другому, и она не выдержала. Села рядом, Уэс с готовностью положил ей голову на колени, обхватил тёплыми руками ноги, а она, пропуская его мягкие кудри сквозь пальцы, сжимая пальцами плечи, поглаживая его по спине (восхитительно горячей, трогательно вздрагивающей спине с торчащими лопатками) говорила-говорила-говорила что-то утешающее. Лишь бы её мальчик не винил себя и не плакал. Она готова взять на себя его бремя, принять его боль. Без остатка. Уже в тот момент, когда она вошла в пустой холодный дом и обнаружила на полу мёртвого Сэма, а через полчаса увидела входящего Уэса, который затем склонился над телом со словами «Мне жаль», она приняла сторону своего мальчика. Аннализа не знает, логично ли это, но чувствует, что это — правильно. И она, пожалуй, счастлива — куда более, чем в тот момент, когда выходит из зала суда, одержав победу. Её мальчик с ней, а сейчас это для неё — самое главное.