Together

— Соскучился. Как я соскучился по тебе, мелкий пиздюк. Губы к губам почти что вслепую. Пальцы шарят по лицу, оглаживают скулы и так мелко дрожат. Стискивают сильнее, сжимают до боли. — Микки, блять, не так сильно. Отпусти, задушишь же, — вялые протесты, скорее для вида, жадные поцелуи в ответ. Глубокие, ненасытные. До прокушенных губ и привкуса крови на языке. — Рыжий. Как же тебя долго не было, рыжий, — почти что скулит, когда ладонь добирается до застежки на джинсах, сжимает прямо сквозь ткань. И задушенным всхлипом, подаваясь бедрами вперед, самое нежное и глупое из всего, что Милкович когда-либо говорил в своей жизни: — Мальчик мой. Люблю тебя. Люблю. Не хватало. Дох каждый день, каждый миг без тебя. Приворожил, сука, под кожу пробрался. Как ебаная татуировка, которую не свести, как кислота, разъедающая вены. Как кислород, без которого — только сдохнуть. — Нам нужно было выждать. — Да знаю я, знаю. Все стихло? Дыханием в губы, хватая ртом воздух вместе с жадными стонами. Мало, так мало. Так долго. Чертов Галлагер, какого хера без тебя все так серо и пресно? — Угу. Иначе бы я не приехал. Охнет, сгибаясь от полушутливого удара под дых. И глаза прямо напротив — встревоженные, серые, блестящие. Как те самые звезды, что они разглядывали однажды долгой и холодной ночью без сна. Курили по очереди, трахались. И целовались так, что сознание теряли. — Я бы тебе не приехал. Вернулся бы за тобой, а там очередной ебырь. Вот бы ты выхватил, рыжий. Тихий смех в губы, потому что Мик все еще держит, не отпускает, шарит пальцами по лицу, как слепой, то и дело целует, прикусывает, шипит что-то невнятно. — Мик, ты придурок. Не до ебырей было, вот правда. — В следующий раз, если и отпущу, то только, блять, в железных трусах с замком. Без ключа. Усек? Рычит и целует, а сам ревностью исходит, бесится, злится, и тут же тает от нежности, которую пытается спрятать за маской ехидства и похуизма. — Никаких "в следующий раз, Микки". Нахуй. Я же тоже без тебя подыхаю. А потом торопливо, резко, больно. Толчками, укусами, хрипами. Сгребая короткие волосы на затылке в кулак, украшая шею и плечи царапинами и следами от зубов, оставляя на бедрах синеватые кляксы от пальцев. ... — Скажешь? Или нахуй все это теперь? Водит лениво пальцами по животу, размазывая подсыхающие белесые лужицы. — Так и не веришь? Конечно, люблю. Моего пиздливого южного гопника. Хули бы я тут делал, если нет? — Язык вырву и псам скормлю, если, сука, засунешь его в кого-то еще. Усек? Но уже улыбается с облегчением, уже расслабляется, опуская ресницы. И, кажется, больше не боится заснуть, а потом проснуться и обнаружить, что его рыжий исчез. — Только вместе теперь? — До конца.