Together

— А ты вообще человек, Галлагер? Или машина? Дышишь, вроде. Сердце? Стучит... Какого же хуя ты вот так? Раз от раза? Мелкий, никчемный уебок. У него глаза мутные и какие-то шальные. Он словно бы не здесь, не сейчас. Это наверняка опять эпизод, потому что таблетки кончились, а сходить за новым рецептом они так и не сподобились, потому что: "Мне и без них хорошо, епта, ты же видишь. С катушек не слетаю, хуйни не творю. Не бзди, рыжий. Эта еботень наконец-то кончилась. Будем жить, как нормальные люди..." И нет, Йен не поверил. Мэнди первая бы ему башку открутила, но... Было так хорошо рядом с ним вот таким. Уже непривычно-счастливым. Будто светился изнутри ярким солнышком, подскакивал на рассвете и тащил за каким-то дьяволом в парк. Восход все время снимал на мобильник... И, блять, Йен, ты и правда ведь проебался по всем пунктам... Но утром Мэнди оставила таблетки в кухонном шкафчике, и если уговорить Мика на завтрак или хотя бы на кофе... — Микки... Рука на груди — прям над бешено колотящимся сердцем сжимается в кулак, сгребая ткань рубахи. Вены на запястье вздуваются, а еще он брови сдвигает и, кажется, вот-вот зашипит. — Хули "Микки"... — кривит рот, передразнивая, скалится почти что, — подсадил меня на эту хуйню и доволен? Превратил в торчка сраного. Убедил, типа я псих, ненормальный. Доволен, уебок рыжий? Счастлив, сука теперь? Кулак с хрустом врезается в стену аккурат возле головы Йена. Обломки сыплются на затоптанный пол, и, блять, это явно больно, потому что костяшки разбиты, и струйки крови текут по запястью, и рану по хорошему бы обработать. У них есть все необходимое, не зря ведь Йен отучился на медбрата, устроился в неотложку. Чтобы всегда, всегда, сука, суметь сделать что-то, когда ты снова съедешь с катушек и попробуешь угробить себя или кого-то еще. — Хочешь, я сделаю завтрак? Блинчики?.. — Хуинчики, блять. Ты мне зубы-то не заговаривай. Мигом вышибу все до одного, и тогда на твою рожу смазливую ни один хуй не встанет в этой сральне-ебальне, где ты отираешься вечно. Рука опускается к паху, сжимает через грубую джинсу крепко и больно. Йен шипит сквозь зубы, но не пытается оттолкнуть или отстраниться. — Пихаешь его во все дырки подряд. Сучонок блядливый... Ухмылка больше похожа на хищный оскал. А у Йена под веками чешется, жжет, и он часто-часто моргает. Не плакать, не плакать. Не надо бесить. Не сейчас, особенно не сейчас. Только ты, Микки. Только ты. Навсегда. — Хуй с тобой. Давай свой кофе. А потом я, блять, съебу из этого вертепа. Понял, рыжий? И только попробуй... Просто согласно кивать на каждое слово. Просто закусывать губу изо всех сил, до крови. Просто молча варить кофе, незаметно добавить пару таблеток, которые ни за что не заставить, не уговорить выпить добровольно. Все будет хорошо. Все будет хорошо, когда его отпустит. Парень с биполяркой — это сложно. Йен знал, на что шел. Йен никогда не оставит его. Йен любит его с самого детства. С тех самый пор, когда ворвался в дом Милковичей, угрожал и запугивал, а в итоге трахнул прямо там, на кровати... И никогда, никогда больше не отпустил от себя. Мик пьет кофе большими глотками, шипит, обжигая рот, все еще сверлит Йена злым взглядом. Чуть позже он позволит широким ладоням взять его руки, чуть сжать, поглаживая большими пальцами запястья. — Я люблю тебя, Микки. Ведь ты — это единственный смысл в этой ебаной опостылевшей жизни. — Знаю, мелкий. Я тоже... тебя... Прячет глаза. Он всегда стеснялся проявлять свои чувства. Грубый, взрывной Микки Милкович. Тот самый пиздливый южный гопник, в которого Галлагер влюбился однажды. — Нам надо выписать новый рецепт, — осторожно, готовый к новой вспышке презрительной злобы. Но только согласный кивок головы и какая-то странная тень беспокойства в посветлевшем взоре. — Конечно. Сейчас чуть-чуть посидим, и пойдем. * Спустя четверть часа Йен уже спит прямо здесь, за столом. Тихо сопит, опустив голову на сложенные руки. Мик тихо вздыхает, а потом подходит ближе, ласково гладит по голове, пропуская рыжие жесткие пряди сквозь пальцы. Фиона заходит неслышно. Останавливается в дверях и смотрит с какой-то непонятной жалостью. — Снова приступ? Что в этот раз? — Теперь он думает, что это я болен. Уговаривал поехать за рецептом перед тем, как уснул. Кажется, у него были галлюцинации, но я добавил в кофе таблетки. — Много? — Всего пару штук. Ему хватит до вечера. Она подойдет, молча возьмет за покрытую татуировками руку. — Спасибо, что делаешь это для него. — Он — моя семья, Фи. Несмотря ни на что. Это пиздец, но мы справимся.