Это ж Явь!

Ну, вот и наступила та самая ночь: август, двадцать четвертое. С этим числом многое связано, наверное, даже чересчур многое, и кто теперь разберет, что же (ну что же? ..) здесь сказка, а что — реальность? Умные люди в эту ночь просто сидят дома, греются рядом с печкой в кругу семьи и ругаются на снова так некстати начавшиеся морозы: «Лето-то еще не закончилось, а Мороз - во, опять лютует». Или, и вовсе, спят и десятые сны видят. Двадцать четвертое августа. Только самые отчаянные головы рискуют покинуть защитные стены дома в эту ночь. И совсем сумасшедшие — отправляются в лес, к болотам. Ведь все знают, что вокруг топей водятся блуждающие огни. Они заманивают людей своих мягким, призрачным светом, топят их, забирают души. Ведут себя хуже волков! Их называют болотными огнями, бесовскими. Одни огни по неизвестной причине ненавидят людей и несут дурные вести, а другие бывают даже способны помочь в трудную минуту. Иногда огоньки выводят людей из лесу, спасают и оставляют человеческие души-сердца на месте, не трогают их. Кто ж их разберет, этих нечистых? Их поди пойми! Никто пока так и не понял: ни покойники, сторожащие теперь болота вместе с блуждающими, ни сами спасенные. Поговаривают, к тому же, что огоньки — это души умерших на этих болотах. Своей живительной силы лишились, вот и ходят-бродят теперь по болотам, живых за собой утягивают. От скуки, поди, или от одиночества. А может, и просто от злобы лютой. Или от тоски, которую только живое сердце и способно вылечить. Я прихожу на болота каждый год в эту ночь, вытягиваю руки вперед, словно иду наощупь, и к моим пальцам тут же слетаются огоньки и лижут подушечки пальцев, как верные псы. Они действительно напоминают пламя свечи, поэтому неудивительно, что в народе их часто называют «свечой покойника», а свет у этих «свечей» самый разнообразный: есть и желтые желтые, как солнце, и голубоватые, как летняя луна в речном отражении, и травянисто-зеленые или бледные настолько, что кажутся ослепительно белыми, бывают и бесцветные даже — прозрачные-прозрачные, призрачные. Огоньки совсем крошечные, размером не больше, чем голова котенка, и они… хорошие, я это точно знаю! Они летают на высоте вытянутой руки, звенят в воздухе, словно колокольчики, и освещают своим сиянием, кажется, целый лес. Но только в одну-единственную ночь в году: двадцать четвертого августа, на исходе лета. А после лес будто бы замирает — и становится уже совершенно обычным, как любой другой лес: со своим лешим, хозяином и верным охранником леса, с кикиморами, по-вороньи хихикающими в водоемах… Обычный лес с обычными существами, населяющими его. Кто-то из них людей на дух не переносит, кому-то они безразличны, пока не вторгаются в его дом, а кого-то достаточно просто задобрить плошкой сметаны или кувшином с еще прохладным квасом. В общем-то, к каждому можно найти свой подход — если у тебя сердце нараспашку, то и подружиться с кем-либо уже ничуть не сложно. Говорят, у меня душа именно такая — нараспашку. Поэтому леший руку пожимает радостно при встрече, а кикиморы смеются приветливо и новые яркие-яркие ленточки в волосы свои зеленые заплетают. А двадцать четвертого августа, когда болотная жижа под ногами хлюпает, а руки-ветки деревьев в гриве моей белокурой путаются, в лесу появляются огоньки — много-много. Ластятся к ногам, лижут пальцы, приветствуют как старого и дорогого друга. Почему? Почему именно я? Я знаю… знала когда-то. Много лет назад я была той, кого они спасли, вывели из болота обратно к людям, в деревню. И с тех пор я прихожу сюда раз в год, приношу им букеты из полевых цветов и оставляю у корней деревьев, зная, что утром их снова заберут себе кикиморы — те еще любительницы всего яркого и красивого. Вжик-вжик… Вшу-у-у-ух! Огоньки пролетают мимо. Огоньки не заманивают, огоньки спасают — по крайней мере, маленьких и слишком напуганных детей они всегда приводят обратно к отчему дому. Вжик. Вжик. И меня они за что-то любят. Когда-то я ведь даже знала, за что… Вжух. В их звоне мне мерещится собственное имя, забытое давным-давно. Они словно бы зовут меня: «Тара-Тара-Тара-Тара», хотя я уже и не помню, что значило это имя, но, кажется, что-то… очень важное и будто даже не мне принадлежащее. Имя — из слишком далекого прошлого. Забытое в этой Яви. Просто Тара*. Я. Я не помню себя, не помню своего рождения или свое детство, не помню семью: ни родителей, ни братьев, ни сестер, если они у меня когда-то были. А первое воспоминание о том, как блуждающие — и не бесовские они совсем! — огоньки отвели меня от болот прямиком в сторону деревни. Вот с тех пор здесь и живу: веду потихоньку домашнее хозяйство, умасливаю домового нашего, прыгал с соседскими ребятами через костер на гуляньях по праздникам, собираю в лесу грибы-ягоды, по старому уговору оставляя лешему половину собранного — как дар, и вяжу с кикиморами бусы из сушеных мухоморов. Лес меня любит, правда, сама не знаю — почему. И кто разберет, где здесь заканчивается сказка и начинается — реальность. Это же Явь! **