100 дней Росситая

***

      Тайны были рождены для того, чтобы быть тайнами.       Эпоху за эпохой люди стремились к познанию, тянулись к разгадкам, пытались разобрать ребусы и секреты; раз за разом человечество впивались ядовитыми перстами в знание и пыталось расколоть его, как тиски пытаются расколоть орех; но человек не знал, а, вернее, не желал знать, что плод познания — горек, что, поняв однажды, он уже никогда не сможет видеть мир тем же светлым и ярким, каким он был до того, как человек вкусил ядро разума и понял его. И люди, год за годом вновь и вновь пожирая знания и пытаясь расколоть все новые и новые загадки, убеждались, что вкус понимания отвратителен, что оно ядовито, что оно мерзко, но, боясь признать свою неправоту, те, кто более других отравился им, кто более других разочаровался благодаря ему в мире, те начинали громче всех кричать, что все это — ложь, что познание — цель жизни, что тайны были созданы для того, чтобы пытливый человеческий ум разгадывал их, объяснял самые невероятные явления нашей Вселенной; и что горечь ядра — это нормально, и что тот яд, что течет по венам ученого, полезен и благостен для человеческого существа.       И мы, люди, с все новым и новым рвением набрасывались на древо, будто тысячи Ев, и вгрызали зубы в запретные плоды, в плоды знаний — и я, даже понимая это, все равно была одной из тех, кто пытался узнать то, что простому человеку знать не следовало.       Именно поэтому я была здесь.       Китай приоткрыл окно — на улице было жарко и солнечно — и посмотрел на меня.       — Нет.       Я задрожала, и мое сердце отчаянно забилось в груди.       — Почему? Почему нет?! Прошу, не прогоняйте меня вот так… Что вам проку от того, что никто не знает?       Россия открыл ящик стола, достал сигареты, закурил. Странно, я не знала, что у него есть такая привычка.       — А что проку тебе от того, что ты узнаешь? Зачем девушке твоих лет искать ответ на этот вопрос?       Мне было стыдно, но я, сжимая в дрожащих пальцах воздушные ткани своей юбки, стояла на своем, ибо, по сути, была той еще упрямой ослицей.       — Я уже очень давно ищу ответ…       — Он не осчастливит тебя.       — Прошу, не оставайтесь глухи к моим просьбам!       Китай прошелся по комнате, и, не стесняясь меня, сел на колени России; тот курил, отвернувшись к окну, и о чем-то думал, а я, стоя в углу комнаты, рядом со старыми настенными часами, прислушивалась к их тиканью. Тик-так, тик-так.       — Я скажу тебе вот что, — смилостивился Китай. — В начале был разум. Именно разум создал нас, именно он, впервые решивший, что людей надобно разделить, придумал нации, и вместе с тем - нас, и именно он однажды придет, чтобы забрать наши жизни.       Я не понимала.       — Вы говорите… о боге?       — Нет же, глупая девчонка! Никакого бога. Только человек. Человек создал наш мир, человек создал нас, в человека упираются все дороги и пути.       — Что же это… за человек?       — Может быть - я, — Китай посмотрел на меня загадочно. — А может быть - ты. Никто не может сказать наверняка.       Я не понимала; видя это по моим глазам, Китай вздохнул, опустил голову на плечо России, и тот, докурив, сообщил мне, что они устали, и мне надобно убираться восвояси.       Я не хотела, но не смела возразить; выйдя на улицу, я полной грудью вдохнула теплый весенний воздух, взглянула на голубое небо, поправила платье, а затем подняла глаза на то окно, за которым остались они, и еще раз из последних сил попыталась понять.       Никто не знал, откуда берутся страны, никто не знал, как рождаются они; и даже разговоры с ними не могли продвинуть науку ни на шаг ближе к разгадке вечной жизни.       А я, стоя у порога дома, где они укрывались этим солнечным днем, и глядя на окно, за белыми шторами которого они, должно быть, встали с кресла и легли на кровать, чтобы посвятить несколько послеобеденных часов сну и друг другу; я, чувствуя, как замирает дыхание в груди, как нервно колотится солнце; я вдруг ощутила странную горечь во рту.

***